Книга Не та жена. Новые ростки после измены, страница 71 – Аглая Северская

Сегодня, — подумал он. — Сегодня я скажу ей всё.

Усадьба встретила их тишиной. Снег лежал ровным белым покровом, деревья стояли голые, чёрные на фоне низкого февральского неба.

— Здесь закрыто по субботам, — сказала Марина удивлённо у входа в оранжерею.

— Не сегодня, — сказал Алексей.

Он открыл дверь своим ключом — предварительно оговорённым с администрацией — и они вошли в тёплый, зелёный, влажный воздух оранжереи. Внутри никого не было. Только растения — большие, разросшиеся, живые, и тишина такая плотная что было слышно как капает вода где-то в дальнем углу.

— Алексей, — сказала Марина тихо. — Что происходит?

Он взял её за руку. Повёл через оранжерею — мимо пальм, мимо орхидей, к дальнему углу где стояла стрелиция. Та самая, большая, взрослая — не та маленькая которую он подарил ей в декабре, а её старшая сестра, роскошная, с несколькими раскрытыми цветками, оранжево-синими, похожими на застывших в полёте райских птиц.

Она цвела — полностью, щедро, как будто ждала именно этого момента.

Марина остановилась перед ней, чувствуя как что-то внутри неё тоже замирает — предвкушение такой силы что даже дыхание сбилось.

— Марина, — сказал Алексей.

Она обернулась.

Он стоял перед ней — высокий, серьёзный, с той открытостью на лице которую она видела у него редко, только в самые честные моменты.

— Марина, — повторил он. — Я хочу сказать тебе кое-что. Долго готовился, писал слова, вычёркивал их. Понял что нет правильных слов заранее — есть только то что чувствуешь в момент когда говоришь.

Он взял обе её руки в свои.

— Год назад ты сидела в кабинете напротив меня — напуганная, растерянная, потерявшая почти всё что у неё было. И даже тогда, даже в самый тяжёлый момент своей жизни, ты нашла в себе силы говорить мне про антуриум который два года не цветёт. Я тогда подумал — вот человек который не сдаётся. Который умеет ждать. Который несёт в себе что-то настоящее даже когда весь мир вокруг рушится.

Марина чувствовала как к глазам подступают слёзы — не от грусти, от полноты которую трудно было вместить.

— С тех пор я наблюдал как ты собираешь себя заново, — продолжал он, голос его звучал тише, глубже. — По одному горшку. По одному честному разговору. По одному дню в котором ты выбирала себя, а не удобство для кого-то другого. И я понял — я хочу быть рядом когда ты будешь собирать следующие горшки. Хочу быть рядом каждое утро когда ты будешь смотреть на свет в окне и замечать что дни становятся длиннее. Хочу слушать твои разговоры с растениями, читать твои посты, знать что ты думаешь и чувствуешь каждый день, а не изредка.

Он опустился на одно колено — там, на каменном полу оранжереи, среди зелени и цветущей стрелиции, и достал из кармана маленькую бархатную коробочку.

— Я был женат один раз, и я не сумел присутствовать по-настоящему. С тобой я научился этому заново — благодаря тебе. Ты показала мне что значит быть увиденным, и я хочу до конца жизни показывать это тебе. — Он открыл коробочку. Кольцо блеснуло в свете ламп — тонкое, с тёмно-зелёным камнем, точно того оттенка что и её любимые листья. — Марина Андреевна. Выйдешь за меня замуж?

Марина стояла, и слёзы уже текли по её лицу — тёплые, не сдерживаемые, слёзы которые не нужно было прятать.

— Алексей, — сказала она дрожащим голосом. — Ты спрашиваешь меня среди стрелиций.