Книга Не та жена. Новые ростки после измены, страница 52 – Аглая Северская

Марина посмотрела на свои руки — пальто не расстёгнуто, ключ в замке, горшочек на полу. Засмеялась тихо, сама не зная почему.

— Хорошо, — сказала она. — Дайте минуту.

Она убрала телефон в карман, разделась, поставила горшочек на тумбочку в прихожей. Включила свет. Прошла в комнату, включила фитолампы. Розоватый гул — привычный, тёплый, как будто квартира выдохнула вместе с ней.

Набрала его снова.

— Я слушаю.

— Показания Игоря не будут использованы против вас, — сказал Громов. Ровно, чётко, как говорят когда хотят чтобы человек услышал и не переспрашивал. — Следствие провело проверку. То что он утверждал о вашей осведомлённости — не подтверждается документально. Квартира на Садовой оформлена на вас но нет ни одного доказательства что вы знали о её назначении.

Марина сидела на полу у стеллажа — не на диване, именно на полу, спиной к горшкам. Слушала.

— Светлана Юрьевна уже знает? — спросила она.

— Я звонил ей первой, — сказал он. — Она позвонит вам завтра утром с деталями. Но я хотел чтобы вы знали сегодня. Не завтра.

Марина сидела с этим несколько секунд.

Я хотел чтобы вы знали сегодня.

Она не стала анализировать. Просто почувствовала — тёплой конкретной точкой где-то в груди — что это важно.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что.

Тишина. Не неловкая — плотная, живая.

Громов

Он сидел у себя дома, на кухне, с телефоном у уха, и думал о том что нарушает — не закон, не инструкцию, но что-то важное лично для себя. Он не должен был звонить ей вечером. Должен был написать сухо, дождаться утра, дать Светлане Юрьевне сказать всё положенное.

Он не смог ждать до утра.

Это было новым для него — не сдержанность, обратное. Он всю жизнь гордился тем что умеет ждать, умеет держать дистанцию, умеет разделять работу и себя. С Мариной эта граница почему-то стиралась — не резко, а постепенно, с каждым разговором, с каждым её ответом который был честнее чем положено на допросе.

Он вспоминал первую встречу — как она сидела напротив, закрытая, напуганная, и вдруг заговорила про антуриум который два года не цветёт. Он тогда подумал просто: интересный человек. Записал это как деталь, не больше.

Потом были следующие встречи — и каждый раз что-то менялось. Она переставала прятаться. Начинала говорить не то что положено говорить свидетелю, а то что думает на самом деле. И он ловил себя на том что ждёт этих разговоров больше чем должен бы ждать рабочих встреч.

Он был осторожным человеком. После развода — особенно. Бывшая жена однажды сказала ему прямо: ты умеешь быть добрым к чужим бедам и не умеешь быть рядом со своими близкими. Это было несправедливо и справедливо одновременно, и он носил эти слова с собой годами, как что-то что нужно было доказать неправильным.

С Мариной — получалось иначе. Он замечал что рядом с ней не отключается на автомате, не уходит в работу как в укрытие. Наоборот — хочет быть внимательным. Хочет слышать.

Это пугало его немного. Не её — себя. Скорость с которой это происходило.

— Как мама? — спросил он, потому что хотел знать, а не потому что нужно было спрашивать.

— Хорошо, — сказала Марина. — Мы говорили сегодня. По-настоящему говорили, я имею в виду. Не про дело. Про другое.

— Это хорошо, — сказал он. И в этих словах было что-то что она не умела назвать — не сочувствие, не вежливость. Что-то тише и точнее.