Книга Развод: Проживу без тебя!, страница 51 – Зина Зиночкина

— Анна Петровна, у Станислава Игоревича изжога от того, что его новая «фея» не знает, с какой стороны подойти к плите, — спокойно ответила я, хотя внутри всё дрожало от ярости. — А шины я продала, чтобы компенсировать золото моей матери, которое Стас сдал в ломбард.

— Ложь! Всё ложь! — Анна Петровна сорвалась на визг. — Мой сын — святой человек! Он тебе жизнь посвятил, а ты… Ты посмотри на неё! Открыла притон в магазине! «Ландыш» она назвала… Кому ты ландыши свои продаешь? Артурке этому? Весь район уже знает, что ты с этим вдовцом путаешься, пока муж еще не остыл от развода!

В очереди зашушукались. Я видела, как люди отводят глаза. В нашем небольшом городе сплетни распространяются быстрее пожара.

— Уходите, Анна Петровна, — я сделала шаг вперед, и мой голос прозвучал как удар хлыста. — Я не позволю вам устраивать здесь базар. Стас ушел сам. К молодой племяннице своего босса. У него теперь пентхаус и сапфиры. Вот пусть его Леонора и лечит ему гастрит. А ко мне больше не смейте подходить.

— Да чтоб ты этими булками подавилась! — прошипела свекровь, брызгая слюной. — Проклинаю этот твой вертеп! Не будет тебе счастья на чужом горе! Стасик еще вернется, посмотришь! Приползешь к нему сапоги лизать, когда твой «Ландыш» завянет!

Она развернулась и, толкая людей сумкой, почти побежала к выходу.

Я осталась стоять за прилавком. В ушах звенело. Запах корицы казался теперь горьким, а свет ламп — слишком ярким. Покупатели, которые еще минуту назад улыбались, теперь поспешно уходили, пряча пакеты. Очередь испарилась.

Я опустилась на маленький стул за кассой. Руки дрожали так сильно, что я не могла сложить чеки.

«Стасик доведен до гастрита…». «Весь район знает про Артура…».

Они не оставят меня в покое. Они будут бить в самое больное, будут мешать с грязью моё имя, пока я не сломаюсь. Стас не умеет проигрывать, а Анна Петровна никогда не простит мне того, что её «сыночка» лишился бесплатной прислуги.

Я посмотрела на витрину. Моя «Зимняя вишня» всё так же сияла под лампами, но теперь она казалась мне хрупкой и беззащитной.

— Ничего, — прошептала я, вытирая непрошеную слезу. — Ничего. Пусть гастрит будет самой легкой его проблемой. А я… я не завяну. У ландышей очень крепкие корни.

Я встала, поправила фартук и начала выкладывать новую партию печенья. До закрытия оставалось пять часов. И я намерена была продать каждую крошку. Потому что свобода — она ведь не только сладкая на вкус. Она еще и очень дорогая.

Последний посетитель ТЦ «Спутник» растворился в сумерках за автоматическими дверями, и торговые залы накрыла та особенная, гулкая тишина, которая бывает только в огромных пустых зданиях. Эскалаторы замерли, их резиновые поручни больше не шуршали, напоминая спящих доисторических змей. Основной свет погас, оставив лишь дежурные лампы и мягкое, золотистое сияние моего «островка».

Я стояла за прилавком, сжимая в руках влажную салфетку. Мои «три квадрата» под лестницей выглядели как крошечный маяк в океане серого бетона. Я машинально терла и без того чистую поверхность бука, которую Артур отполировал с такой тщательностью, будто это была деталь космического корабля.

В голове, перекрывая гудение вентиляции, всё еще гремел голос Анны Петровны. «Мужчину до гастрита довела… С вдовцом путаешься…». Её слова, пропитанные старой пудрой и злобой, казались мне липкой грязью на подоле нового нарядного фартука.