Книга Право одной ночи, страница 57 – Кая Вереск

Я подняла голову, глядя на неё с недоверием.

— Ты знала Игоря? — спросила я тихо.

— Знала, — кивнула мама. — Твой отец не просто работал с Князевым. Он любил его, как младшего брата. Когда ты была совсем маленькой, они почти жили у нас — и Игорь, и Павел. Все праздники вместе, все беды вместе. А потом… что-то случилось между ними. Отец не рассказывал подробностей — говорил только, что Павел изменился, стал злым, одержимым чем-то, а Игорь, наоборот, пытался всё исправить.

— Почему ты не рассказала мне этого раньше? — прошептала я.

— Потому что не знала, что это важно, — ответила мама просто. — Думала, что всё это давно в прошлом — просто старая история из жизни твоего отца, которая никогда больше не коснётся ни его, ни тебя.

— Что мне теперь делать? — спросила я, чувствуя себя потерянной, как в детстве, когда не знала правильного ответа на уроке.

Мама помолчала, обдумывая ответ так же неторопливо, как обычно вдевала нитку в иголку.

— Дай ему время, — сказала мама, будто читая мои мысли. — Время лечит не всё, но многое.

— А если не вылечит? — спросила я тихо. — Если он никогда не сможет меня простить?

Мама вздохнула, и в этом вздохе было столько прожитой мудрости, что я невольно замолчала, ожидая ответа.

— Тогда ты будешь знать, что сделала всё, что могла, — сказала она. — Иногда этого достаточно, даже если не получаешь того результата, на который надеялась.

Она поднялась, отложив шитьё в сторону, и подошла к окну, за которым уже совсем стемнело.

— Оставайся здесь столько, сколько нужно, — добавила она, не оборачиваясь.

Я осталась у мамы на неделю.

Дни текли медленно, наполненные простыми, почти забытыми ритуалами: утренний чай на кухне, долгие прогулки по заснеженному саду, вечера за старыми фотоальбомами, которые мама доставала одну за другой, словно знала, что мне это нужно, — снимки отца молодого, смеющегося, ещё не обременённого тайнами, которые в итоге его погубили.

На одном из пожелтевших снимков стояли трое — молодые, счастливые. В одном я узнала Князя, в другом — Орлова, а между ними, обнимая обоих за плечи, улыбался мой отец. Они ещё не знали, чем закончится их дружба через двадцать лет.

Я долго смотрела на эту фотографию, пытаясь разглядеть в лицах юных мужчин семена той трагедии, что разыграется двадцать лет спустя, — но видела только троих друзей, ничего не подозревающих о будущем, улыбающихся в объектив старого фотоаппарата.

К концу недели что-то во мне начало меняться — не заживать полностью, но хотя бы перестраиваться, укладываться в форму, с которой можно было жить дальше. Горе по отцу, вина перед Игорем, потерянная любовь — всё это никуда не делось, но перестало быть парализующим, превратившись в тяжёлый, но переносимый груз.

Пора было возвращаться.

Я вернулась домой. Снова ходила на работу, снова перебирала старые чертежи, снова вдыхала запах штукатурки и растворителя, который когда-то казался мне самым родным на свете. Со стороны, вероятно, могло показаться, что я просто вернулась к прежней жизни. Но внутри всё было иначе — будто я носила эту прежнюю жизнь, как чужое, слегка узкое пальто, из которого давно выросла, сама того не заметив. Даже любимая работа больше не приносила того успокоения, которое давала раньше.

Неделя у мамы дала мне передышку, но не принесла покоя. Я пыталась вернуться к работе — пришла в мастерскую, разобрала накопившиеся заказы, даже взялась за новый проект, — но мысли были далеко. Перед глазами стояло его лицо, когда он сказал: «Ты свободна. Игра окончена». Я слышала эту фразу снова и снова, и каждый раз она резала, как в первый.