Книга Право одной ночи, страница 17 – Кая Вереск

— Ты получила своё желание, — произнёс он. — Хочешь знать больше — дождись, пока я выберу правду.

Он опустился обратно в кресло, но теперь, без рубашки, его близость ощущалась иначе: интимнее, острее, почти невыносимо.

— Моя очередь. Правда или желание?

Я знала, что должна была выбрать правду — это было безопаснее. Но что-то в его взгляде, в этом хищном ожидании, заставило меня, вопреки здравому смыслу, произнести другое слово.

— Желание.

Он молчал несколько долгих секунд, и я видела, как в его тёмных глазах мелькают одна за другой возможности — он перебирал их, точно колоду карт, выбирая ту, что причинит мне наибольшее, самое изысканное замешательство.

— Сними платье, — сказал он наконец, и голос его прозвучал так буднично, что смысл сказанного дошёл до меня не сразу. — И надень мою рубашку.

— Вы с ума сошли, — прошептала я, чувствуя, как жар приливает к щекам и одновременно расползается куда-то ниже, предательский, постыдный.

— Возможно, — согласился он спокойно, не сводя с меня взгляда.

Он щёлкнул пальцами, и через мгновение в дверях появилась горничная, неся на вытянутых руках белую мужскую рубашку — тонкую, явно дорогую, и молча положила её на спинку соседнего кресла, после чего исчезла так же бесшумно, как появилась.

Я осталась стоять, глядя то на рубашку, то на Князя, который наблюдал за мной с тем же спокойствием, с каким наблюдал бы за редким насекомым, пойманным под стекло, — с любопытством, лишённым всякой жалости.

— Правило игры одно, — произнёс он тихо. — Выбрала желание — исполняй.

Свеча на столе догорала, бросая на его лицо неровные, танцующие тени, и в этой полутьме, между страхом и чем-то куда более опасным, чем страх, я потянулась к молнии, чувствуя на себе его взгляд — тяжёлый, торжествующий заранее.

Мои пальцы нащупали язычок молнии у основания спины — холодный, крошечный, ускользающий. Я потянула его вверх, и звук расходящихся зубцов разрезал тишину гостиной, острый, как вдох перед прыжком. Платье ослабло, ткань поползла вниз, обнажая плечи, ключицы, край кружевного бюстгальтера. Я не смотрела на Князя. Боялась увидеть его лицо.

Одна бретель соскользнула сама. Вторую я спустила пальцами — нарочито медленно, хотя внутри всё дрожало. Платье упало к ногам алой лужицей, и я осталась стоять перед ним в одном белье, чувствуя, как воздух комнаты касается обнажённой кожи тысячей невидимых иголок.

— Продолжай, — произнёс он, и его голос прозвучал ниже обычного — глухо, с той самой хрипотцой, от которой у меня подкашивались колени.

Рубашка лежала на спинке кресла. Я потянулась за ней, не глядя на него, и едва не выронила, потому что пальцы не слушались. Ткань оказалась мягкой, чуть прохладной, пахнущей сандалом и чем-то, что я уже начала ассоциировать с этим домом, с этим мужчиной.

Проснулась я резко, будто вынырнула из воды, и несколько долгих секунд лежала неподвижно, глядя в потолок, пытаясь собрать по кусочкам вчерашний вечер. Платье на полу, его рубашка на моих плечах, собственный голос, спрашивающий то, что спрашивать не следовало.

— Идиотка, — прошептала я в пустоту комнаты.

За один вечер, за один бокал тосканского вина слишком много позволила себе: почувствовать, растеряться, забыть на несколько долгих секунд, зачем вообще оказалась в этом доме. Я пришла сюда мстить, а не терять голову. Пришла искать доказательства, а не считать, сколько пуговиц на его рубашке я готова расстегнуть, поддавшись азарту.