Книга За него ответит она, страница 75 – Таша Эвер

Навигатор я выключила ещё в городе. Просто нажала кнопку и позволила машине катиться вперёд, не задавая маршрута. Каждый раз, когда я видела указатель на какой-нибудь незнакомый город, я поворачивала туда. Не потому что хотела туда попасть. А потому что мне было всё равно. Дождь то усиливался, то стихал, дворники мерно скользили по стеклу, и этот ритмичный звук убаюкивал меня, погружая в странное оцепенение. Я не думала о том, что будет дальше. Я вообще ни о чём не думала. Я просто ехала. И в этом бессмысленном движении было что-то успокаивающее.

Через пару часов я оказалась в небольшом городке, названия которого даже не запомнила. Он был похож на сотни других российских городков: центральная площадь с памятником Ленину, трёхэтажные дома советской постройки и лужи на асфальте. Увидела вывеску «Гостиница» — простую, пластиковую, с мигающей буквой «т», — и свернула на парковку. Парковка была почти пустой: только старая «Нива» с грязными номерами и чей-то фургон. Я заглушила двигатель и несколько минут просто сидела, глядя на вход. Мне было страшно выходить. Потому что как только я выйду из машины, я признаю: я сбежала. Я бросила мужа, дочь, любовника, работу — и сбежала в никуда. Но оставаться в машине было тоже нельзя. Я взяла сумку и вышла.

Администраторша — пожилая женщина с усталыми глазами и крашеными в рыжий цвет волосами — посмотрела на меня с сочувствием, но ничего не спросила. Просто дала ключ от номера на втором этаже. Ключ был старый, тяжёлый, с деревянным брелоком, на котором выгоревшими цифрами значился номер «семь». Никакой электронной карты, никаких современных замков — просто ключ, который надо было поворачивать два раза. От этого веяло чем-то из детства, из тех времён, когда мы с родителями ездили в такие же гостиницы на юг.

Номер был маленьким, но чистым. Кровать с железной спинкой, застеленная бельём с мелким цветочным рисунком. Тумбочка с облупившимся лаком. Телевизор, который я даже не включила. На окне — ситцевые занавески в тон постельному белью. На стене — репродукция Шишкина, «Утро в сосновом лесу», чуть пожелтевшая от времени. Всё это было до слёз простым, до слёз обычным, до слёз далёким от моей московской жизни с её ресторанами, бизнес-ланчами, бокалами Bollinger и французскими рестораторами. Я сняла пальто, бросила сумку на стул и села на кровать. Пружины подо мной скрипнули — жалобно, по-стариковски. И только тогда, в этой тишине, в этом пустом номере, я наконец позволила себе думать.

Я думала о нём. О Мишеле. О том, как он впервые посмотрел на меня в самолёте — с интересом, с лёгкой улыбкой, как будто мы были давно знакомы. О его голосе, когда он сказал: «Bollinger — это дом с историей». Как мы сидели в бизнес-классе, как два заговорщика, пока остальные пассажиры спали. О том, как он придумал мне имя Alexandrine. О той ночи в Ницце, когда мы целовались на тротуаре у аэропорта, а потом поехали в отель, и я чувствовала себя героиней французского фильма. О том, как он готовил мне утку с апельсиновым соусом. О том, как он смотрел на меня, когда думал, что я не вижу — с такой нежностью, что у меня перехватывало дыхание. О том, как он сказал: «Ты была всем моим планом». Я тогда не поняла. А теперь поняла — в самом буквальном смысле. Я и была планом.