Книга За него ответит она, страница 53 – Таша Эвер

— Ты как? — спросил он, улыбаясь.

— Это было что-то необыкновенное, что-то… — я не могла подобрать слов. — Я не знала, что так можно. Я не знала, что мне может быть так хорошо.

— Теперь знаешь, — сказал он. — Ты можешь получать это когда захочешь.

Я лежала в его объятиях, чувствуя, как моё тело всё ещё дрожит, и понимала: я пропала. Я гладила его по груди, чувствуя, как его дыхание становится ровнее. А потом он сказал:

— Ты голодна? Давай я приготовлю завтрак.

Мы пошли на кухню. Он надел фартук — только фартук, больше ничего, — и я засмеялась.

— Ты похож на официанта из очень странного ресторана, — сказала я.

— Это мой коронный образ, — ответил он, разбивая яйца в сковороду. — Alexandrine, ты когда-нибудь пробовала омлет с трюфельным маслом?

— Нет. Но звучит пугающе.

— Звучит божественно, — поправил он. — Садись и смотри. Я покажу тебе, как готовит профессионал.

Я села за барную стойку, всё ещё голая, и смотрела, как он колдует над плитой. Он двигался легко и уверенно, как человек, который знает, что делает. Я видела его мускулистую спину, его сильные руки, его ягодицы, которые не прикрывал фартук. Это было самое эротичное и самое домашнее зрелище в моей жизни одновременно.

— Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — я мог бы готовить для тебя каждый день. Завтрак, обед, ужин. Всё, что захочешь.

— Ты меня закормишь, — сказала я.

— Я тебя люблю, — ответил он. — Это разные вещи.

Он поставил передо мной тарелку с омлетом — воздушным, золотистым, пахнущим чем-то невероятным, — и сел напротив. Мы завтракали, пили кофе, смеялись. Он рассказывал о своём новом меню, о том, как хочет переделать винный погреб, о том, что мечтает когда-нибудь открыть ресторан в Париже. Я слушала и думала: вот она, настоящая жизнь. Не та, которую я изображаю дома. А эта — с ним, с его фартуком, с его омлетом, с его мечтами о Париже. Я смотрела на него и думала: если бы я могла остаться здесь навсегда, я бы не ушла. Я бы отдала всё — квартиру, машину, даже свою работу — лишь бы каждое утро просыпаться с ним.

— Alexandrine, — сказал он вдруг, отставляя чашку. — Я хочу, чтобы ты кое-что знала. Я никогда не был так счастлив, как сейчас. С тобой. И я хочу, чтобы так было всегда.

— Я тоже, — сказала я. — Я тоже этого хочу.

Он поднялся, снял фартук, бросил его на стул и, всё ещё обнажённый, подошёл к окну. За стеклом шуршал дождь, мелкий, монотонный, типично московский. Мишель постоял пару секунд, глядя на серое небо, а потом обернулся ко мне.

— Знаешь, что я люблю делать в такую погоду? — спросил он.

— Что?

— Слушать музыку. Настоящую. На виниле. Пойдём.

Он протянул руку, и я вложила пальцы в его тёплую ладонь. Мы прошли в гостиную, где у панорамного окна стоял старый проигрыватель — тяжёлый, деревянный, явно дорогой. Рядом на низком стеллаже лежала стопка пластинок в потёртых конвертах. Я заметила, что большинство подписаны от руки — неровным почерком, по-французски.

— Это моя коллекция, — сказал он, перебирая конверты. — Я собирал их пятнадцать лет. Кое-что привозил из Парижа, кое-что находил на блошиных рынках. Вот, например, Шарль Азнавур. А вот Эдит Пиаф. Это оригинальные издания, им больше полувека. Я когда слушаю их, чувствую запах того самого Парижа. Не туристического, с Эйфелевой башней и круассанами за десять евро. А настоящего. Того, который пахнет дождём на Монмартре и свежей типографской краской.