Книга Жестокое сердце Тайги, страница 94 – Лина Коваль

— Блин! — кажется, покраснела не только я, но и Загорский.

Господи, он так мило смущается…

— Прекрасный театр! — сказал он напоследок, уходя.

Мы проследовали в гардероб, а затем уже одетые выскочили на улицу, как пробки от шампанского.

Сейчас сидим в машине и оба не торопимся уезжать.

Наверное, потому, что расставаться совсем не хочется.

Даже мне.

Четко решившей развестись…

— Какой идиот придумал показывать «это» в театре? — всё ещё ворчит Загорский, пока я смотрю на него… черт возьми, влюбленно.

— И правда. — опускаю солнцезащитный козырек и любуюсь своим отражением.

В глазах мерцают звезды, тушь немножко растеклась, губы предательски подрагивают.

Очень решительно ты настроена, Александра! С сарказмом рассуждаю про себя. Прямо впечатляет!

Яр не останавливается.

Ведет себя очень непривычно разговорчиво. Будто ненадолго забылся, и ему правда хочется что-то обсудить со мной.

— Или мужики — такой вымирающий вид, что на них, как в зоопарк поглядеть ходят?

— А что здесь зазорного?

— В смысле? — он поворачивается и смотрит на меня подозрительно.

— Мужчины же ходят в стриптиз. — отвечаю невозмутимо.

Вдруг ревную страшно. Не хотела бы я, чтобы наш спектакль оказался с женским составом.

Нечего ему там делать.

— Это другое! — злит меня ответом Загорский.

— Да ладно?

— Ещё скажи, что тебе понравилось… — подозрительно пялится.

— Ну… Как сказать… — отворачиваюсь, чтобы скрыть смешок.

— Пиздец тебе! — он ржет. Обхватив мою шею под волосами, притягивает к себе и разглядывает мою улыбку. — Понравилось тебе в театре, — выделяет. — Да?

Я дура.

Потому что складываю руки на широких плечах и облизываю пересохшие губы. Пересохшие — ведь он давно их не целовал. Целых десять минут.

— Понравилось? Ну? — бодается.

— Чего я там не видела?

— И чего?

— Ты — лучше. — скромно отвечаю.

— Сашка… — Яр резко вдыхает и снова меня целует, а я норовлю выпутаться из тесного захвата, потому что мой телефон сходит с ума в сумке на заднем сиденье. — Погоди… Яр…

Выныриваю из-под его руки и быстро отыскиваю мобильный.

— Да… — с шумом отвечаю.

— Саша! — обеспокоенно говорит мамуля. — Сашенька! Вы почему не берете? Мы звоним и тебе, и Ярику.

«Ярику»…

Загорский, услышав, морщится и отворачивается.

Но делает это с улыбкой. Довольной.

— Мы в театре были, мамуль. — тараторю, тоже улыбаясь в лобовое стекло. Мое отражение счастливое как никогда. — А телефон в машине. У меня такое платье красивое. — разглаживаю подол. — Я тебе фотографию отправлю.

— Ну молодцы… — она перебивает. Голос становится серьёзным. — У меня не очень хорошие новости, Сашенька…

Сердце ухает вниз.

— Что-то с папой?

— С папой все отлично. Он к операции готовится. А вот щенка вашего сегодня прооперировали и… в общем, все не очень хорошо, Саша. Боюсь, эту ночь не переживет.

— Как же так? — я закрываю рот ладонью и всхлипываю от ужаса.

— Будем надеяться на чудо.

— Я приеду завтра… — лихорадочно вспоминаю о своих планах.

— Мы приедем! — поправляет Загорский.

Я благодарно на него смотрю. У него тренировки. Дважды в день. А отпроситься у Болотова — настоящий подвиг.

— Ты звони, если что, мамуль.

— Обязательно позвоню!

После того как убираю телефон, оба молчим.

Весь смех и хорошее настроение сходят на нет.

— Я щенков этих как бракованных у заводчика взял, — говорит вдруг Яр и активно растирает лицо ладонями. — Хотел тебя разжалобить… Подруга твоя сказала, ты животных любишь.