Книга Запретный берег, страница 38 – Виола Волконская

— Доброе, — ответила я, стараясь не смотреть на то, как ткань рубашки натягивается на плечах, когда он отодвигает для меня стул.

Дистанция. Я просила дистанцию.

Заказав кофе, мы снова оказались в той странной зоне: близость без касаний. Но если вчера эта граница ощущалась как защита, то сегодня она начала звенеть от напряжения. Миша не нарушал слово. Он не брал меня за руку, не наклонялся слишком близко. И именно это соблюдение правил делало каждое его движение, каждый взгляд невыносимо значимым. Отсутствие прикосновений превратилось в их суррогат, в нечто более острое, чем любой физический контакт. Я невольно вспоминала, как горели его глаза в момент нашей близости. Помнила, как он касался меня и целовал. А говорят ночь окунает в омут страсти. Сейчас только утро, мы просто пьём кофе, а мои мысли застряли где-то между ног...

Он говорил о Венеции, о маршруте на сегодня, но слова были лишь фоном. Настоящий разговор происходил в паузах, во взглядах, которые задерживались на долю секунды дольше положенного. Когда он передавал мне сахарницу, наши пальцы не соприкоснулись, но воздух между ними вспыхнул. Я отдёрнула руку быстрее, чем нужно, и увидела, как его зрачки расширились. Он тоже это почувствовал.

— Ты нервничаешь, — тихо констатировал он. Не вопрос. Утверждение.

— Я держу дистанцию, как мы и договорились, — парировала я, хотя голос предательски дрогнул.

— Я заметил, — его взгляд упал на мои губы и медленно, мучительно медленно, поднялся к глазам. — Но тебе должно быть известно, что воздержание лишь обостряет чувства.

В его тоне не было насмешки. Только глухая, сдерживаемая сила признания. Он не играл. Он сам находился в этой же ловушке, и осознание этого факта накрыло меня горячей волной. Мы оба соблюдали правила игры, которую я сама же предложила, и оба понимали, что эти правила трещат по швам.

День превратился в изощрённую пытку. Мы гуляли по узким улочкам, и каждый раз, когда проход сужался и нам приходилось прижиматься друг к другу, чтобы пропустить прохожих, моё тело реагировало раньше разума. Его запах кружил голову. Один раз, на мосту, порыв ветра растрепал мне волосы, и прядь упала на лицо. Рука Миши взметнулась, чтобы убрать её, но замерла в сантиметре от моей щеки. Он не коснулся. Просто смотрел на эту непослушную прядь, и в его глазах бушевала такая буря, что у меня перехватило дыхание. Этот несостоявшийся жест был интимнее любого поцелуя.

К вечеру напряжение стало почти физически ощутимым. Мы сидели в маленьком ресторанчике у канала, и искры между нами могли бы, казалось, поджечь воду. Разговор давно перестал быть светским. Мы говорили о книгах, о музыке, о страхах — и каждое слово было пропитано двойным дном. Его интеллектуальная близость, понимание моих мыслей с полуслова, оказалось самым мощным афродизиаком. Оказалось, что быть понятой — это куда более эротично, чем быть желанной.

— Знаешь, — произнёс он, когда официант унёс десерт, и мы остались одни в мерцающем свете свечей, — самое сложное в этой дистанции не то, что я не могу тебя коснуться. А то, что я начинаю понимать, насколько мало я знал о тебе раньше. И насколько много хочу узнать теперь.

Его голос стал ниже, хрипловатый. Он смотрел на меня так, словно видел не просто женщину за столом, а самую суть. И в этом взгляде уже не было раскаяния или просьбы. В нём было чистое, неразбавленное желание — не только тела, но и души. Желание, которое он больше не мог и не хотел скрывать, даже соблюдая мою просьбу.