Книга Лучший Работник Союза: Дом Отдыха Героев Пятилетки, страница 78 – Ксения Чернова

Капли падали на нас сверху, стекали по лицам, по рукам, по воротникам. Где-то рядом шуршали листья. Нина отстранилась первой, но не ушла. Прижалась лбом к моему плечу на несколько секунд, будто слушала, как я дышу.

— Вот, — сказала она.

— Что?

— Вы сейчас не ждёте удара.

Я понял, что она права.

В эту минуту я действительно не ждал.

Ни удара. Ни счёта. Ни окрика. Ни того, что дверь распахнётся, и кто-то объявит всё ошибкой, сном, нарушением, неоплаченным долгом. Я стоял в тёплой оранжерее, держал Нину Светлову в объятиях, и впервые за много лет — за две жизни, если уж быть честным, — не пытался заранее защититься от счастья.

И именно поэтому стало страшно.

Потому что то, от чего не защищаешься, может убить больнее всего.

Нина почувствовала, как я напрягся, и не стала удерживать. Просто подняла голову и посмотрела.

— Вернулись камни? — спросила она.

— Да.

— Ничего. Корни умеют обходить камни.

Она коснулась губами моей щеки. Не поцелуй в прежнем смысле — скорее печать тепла. Потом взяла мою руку и вложила в ладонь тот самый персик, который мы не доели.

— Заберите.

— Зачем?

— Чтобы не забыли вкус, когда снова начнёте думать, что всё было ловушкой.

Я сжал плод осторожно, почти смешно боясь помять.

Дождевание закончилось. В оранжерее стало тише. Только с листьев ещё падали редкие капли. Нина отошла к небольшому шкафчику у входа, достала сухую салфетку, вытерла руки, потом остановилась. Я увидел, как она открывает маленький внутренний карман фартука.

И понял.

Красный жетон лежал у неё на ладони.

Она смотрела на него несколько секунд, прежде чем повернуться ко мне.

— Нина…

— Не сейчас, — сказала она мягко. — Не втайне от всего мира и не как украденную вещь. Я хочу сделать это правильно.

— Что значит правильно?

— Чтобы я не прятала свой выбор, будто он стыдный. И чтобы ты не принял его как плату за поцелуй.

От её слов у меня стало жарко и тревожно одновременно.

— Тогда как?

— Я выйду с ним. Если ты примешь — примешь при свете. Хотя бы при том, кто увидит первым.

Я уже знал, кто увидит.

Наверное, Нина тоже знала.

— Алина, — сказал я.

Нина не стала притворяться.

— Возможно.

— Это ударит по ней.

— Да.

— Тогда зачем?

Нина посмотрела на жетон, потом на меня.

— Потому что если мы начнём беречь Алину ложью, это ударит по ней сильнее. Она командир. Ей больнее всего не то, что кто-то выбирает рядом с ней. Ей больнее, когда выбор прячут от её порядка.

В этом была такая неожиданная точность, что я не сразу нашёл ответ. Нина, самая мягкая из них, оказалась не менее твёрдой, чем остальные. Просто её твёрдость была не железной и не спортивной, а корневой. Тихой, глубокой, не сдвигаемой.

Она подошла к двери оранжереи.

— Пойдёмте, товарищ Воронцов.

Я усмехнулся слабо.

— Снова товарищ?

— Сейчас нам пригодится форма.

Она открыла дверь.

Снаружи вечер стал прохладнее. Праздник на террасах продолжался, но у входа в оранжерею стояла Алина Северова.

Одна.

Она, вероятно, ждала не долго — или долго, но так, что никто не смог бы обвинить её в ожидании. В руке у неё был планшет командира. Лицо строгое. Плечи прямые. Красный галстук безупречен. Но глаза…

Впервые с момента моего пробуждения я увидел, как Алина теряет контроль.

Не громко. Не театрально. Она не сорвалась, не закричала, не сделала шага к нам. Просто её взгляд упал на Нинину руку. На красный жетон доверия в ладони.