Книга Лучший Работник Союза: Дом Отдыха Героев Пятилетки, страница 50 – Ксения Чернова

Потом вспыхнули сады.

Зелёные линии света прошли между деревьями, над виноградными террасами поднялись маленькие золотые огни, в оранжереях засияли стеклянные купола. На море ответил маяк, который мы собрали вчера. Его красно-белый луч повернулся к берегу, и в этот миг над бухтой взлетели световые дроны Марины: не рекламные квадраты, не мигающая пошлость, а красные звёзды, колосья, орбиты, силуэты чайки, летящей над серпом молодой луны. Люди внизу зааплодировали. Музыка стала шире. Где-то запели.

Я стоял и не мог говорить.

Вот он, труд, ставший формой. Невидимый жар нижнего уровня превратился в свет над морем. Исправленный контакт — в восторг людей на террасах. Грязные руки Веры — в сияющие сады. Наша тесная работа в проходе — в белые корпуса, которые теперь выглядели так, будто сама утопия решила показать: я существую, смотрите.

Вера смотрела на всё это молча.

В её лице не было самодовольства. Не было желания сказать “я же говорила”, хотя она имела право. В ней было что-то гораздо более сильное: спокойная радость мастера, который видит, что сделанное им держит мир.

— Вот поэтому, — сказала она тихо.

— Что?

— Поэтому нельзя оставлять “в пределах допуска”.

Я посмотрел на неё.

Свет фестиваля отражался в её глазах. На щеке всё ещё была серая полоска пыли. Комбинезон пах металлом, жаром и машинным маслом. Короткие волосы растрепались. Она была усталая, испачканная, резкая, живая. И в этот момент — красивая так, что у меня перехватило дыхание. Не обложечно, не мягко, не безопасно. Красиво как искра, которая может прожечь ткань, если поднести слишком близко.

— Вы спасли фестиваль, — сказал я.

Она поморщилась.

— Не начинайте.

— Почему?

— Потому что сейчас скажете что-нибудь героическое. А я не спасала фестиваль. Я заменила контактную группу.

— Иногда это одно и то же.

Вера повернула голову. Мы стояли близко. После машинного зала дистанция между нами стала меньше почти незаметно, как будто тесный проход научил тела не отступать сразу. Ветер шевелил её расстёгнутый у горла комбинезон. Я видел, как поднимается и опускается её грудь от всё ещё не выровнявшегося дыхания, видел сильные пальцы на парапете, след от инструмента на запястье. Я заставлял себя не смотреть дольше, чем можно. Но Вера заметила. Конечно, заметила. Она всё замечала.

— Вы опять делаете лицо человека, который увидел откровение, — сказала она.

— Возможно, увидел.

— В машинной пыли?

— В ней особенно.

Она усмехнулась, но усмешка вышла не колючей.

— Странный вы.

— Вы уже говорили.

— Я многое говорю. Не всё надо запоминать.

— А что надо?

Вера отвернулась к морю.

Долгое время она молчала. Внизу фестиваль разгорался всё ярче. Красные звёзды дронов перестраивались в огромную надпись над бухтой: “СЧАСТЬЕ — ДЕЛО ОБЩЕЕ”. Люди аплодировали. На нижней террасе, кажется, “Красная Заря” стояла вместе с другими отрядами; я видел маленькие светлые фигурки, красные галстуки, движение рук. Возможно, Алина уже искала меня взглядом. Возможно, Лидия уже отметила наше отсутствие в своём невидимом протоколе. Но крыша технического корпуса была словно отдельным островом над сияющим Союзом будущего.

— У нас близость не награда за подвиг, — сказала Вера наконец.

Я медленно повернулся к ней.

Она всё ещё смотрела на море.