Книга Ненавижу тебя, мажор, страница 41 – Ева Енисеева

Он даже не моргнул.

— Стоит, — процедил я.

— Правда? — он едва заметно кивнул куда-то за мою спину. — Посмотри на неё.

Я резко обернулся.

И охренел.

Никита стоял рядом с Машей.

Слишком близко.

Его ладонь на её, блядь, талии.

На секунду показалось, что весь зал сжался до этой одной картинки.

Отец продолжил, будто вбивал гвозди:

— Видишь? Малолетняя сучка играет у тебя на нервах. Ей на тебя плевать.

Он наклонился ближе.

— Ты должен был раздавить её, сын. Поставить на место. Опозорить. Сделать то, что умеешь лучше всего. Но вместо этого ты влюбился, как полный идиот.

Я выдохнул сквозь зубы.

— Ты не выложишь материалы, — сказал я. — Не посмеешь.

Он слегка склонил голову.

— Думаешь, я буду спрашивать твоего разрешения?

Когда на экране появилось первое фото, я даже не сразу поняла, что это я.

В другой момент я бы посмеялась над фотографией: мой портрет крупным планом, смеющееся лицо, долька лимона, зажатая между зубов. И бутылка текилы у кого-то в руках позади меня.

Сейчас этот кадр выглядел так, будто я только что осушила стопку.

По залу пробежал сдержанный смешок.

Я нервно сглотнула.

Фотография сменилась другой. Я у двери деканата, с папкой в руках, с моей обычной, сосредоточенной улыбкой.

Ничего криминального, но в этот момент я всё уже поняла.

Щемящее чувство тревоги начало сжимать мне горло, люди стали поглядывать на меня со всех сторон, а я обернулась, ища глазами Стаса.

Хотела спросить его, значила ли я для него вообще хоть что-то.

Хотела узнать, почему он слово своё не сдержал.

Хотела посмотреть в его лицо. Хотела убедиться, что он замешан в этом.

Появилось третье фото.

Я у служебного входа в административный корпус. Чёрный “Майбах”, высокий мужчина, шагнувший ко мне навстречу. На кадре я тянусь к нему, будто хочу обнять. Ракурс подобран так, что саженцев в руках уже не видно, лица водителя тоже.

Мастерски подло.

Только наше сближение, выглядевшее интимно и тайно.

Ещё фото.

И ещё.

Потом — скрины операций. Моя карта. Суммы. Переводы.

Ропот в зале стал громче.

— Это… мама… — прошептала я, но мои слова утонули в гуле.

И тогда раздался голос.

“Ты подложила договор?”

Глухой, мужской, взрослый.

“Да,” — ответил мой. — “В деканате и не заметили!”

“Молодец, Солнце”

Склеено, перекроено, изуродовано.

Виски стянуло стальным обручем.

Я повернулась и снова стала шарить глазами по залу, ища Стаса.

Чтобы увидеть в его глазах ответ. Неужели всё это время он вёл меня к этому? Неужели каждая нежность, каждое прикосновение были ложью, чтобы привести меня на эту публичную казнь?

Но нашла только его отца.

Он улыбнулся мне и отсалютовал бокалом.

Тут по залу разнеслось испуганное, возмущённое и какое-то дружное “Ах”. В этом звуке было столько похабного любопытства и сладострастного ужаса, что кровь застыла в жилах.

— Не смотри! — тут же сказал Никита, очень крепко обхватывая меня за плечи и притягивая к себе, прижимая к своей груди. — Маша, не смотри.

Но я всё равно обернулась.

На экран, огромный как сама стена.

И моя душа рассыпалась на осколки.

На огромном экране, над головами преподавателей, спонсоров, журналистов и студентов, под ярким светом хрустальных люстр, стояла я.

В том самом чёрном кружевном белье, которое он для меня выбрал.

В наполовину надетом белье.