Книга Погрешность, страница 97 – Э. Шрайбер

Хаук дважды падал. Торкель, немолодой уже, дышал так, что было слышно за десять шагов, и не сбавлял.

Асгейр бежал молча и ровно, как двигаются люди, сорок лет проработавшие спиной и научившиеся её беречь.

Я обогнал всех троих на середине — не потому, что легче бежал, а потому что знал, где тропа идёт по сыпучему и где надо взять левее.

И на повороте, где тропа выходит из-за гребня, посёлок открылся весь.

Он не горел.

Он был цел — крыши, дворы, длинный дом на месте, и даже часть лодочных сараев ещё стояла.

Я успел выдохнуть.

А потом посмотрел на воду.

Фьорд был не тот.

Я увидел это раньше, чем понял, что вижу: вода в горловине лежала неправильно. Не темнее и не светлее — просто в ней не отражалась луна.

Луна стояла высоко и полная, и по всему фьорду шла её дорожка — обычная, дрожащая, какая бывает всегда.

На середине дорожка обрывалась.

Ровной чертой, поперёк, как отрезанная. За чертой было чёрное и гладкое, и по нему не шло ни блика, ни ряби, ни малейшего движения.

Я стоял на повороте, и мимо меня, тяжело дыша, пробежали трое, и никто из них не посмотрел на воду.

По моему счёту она должна была войти сегодня.

Она и вошла. Я не ошибся ни на день.

Мёртвая вода вошла в наш фьорд этой ночью — той самой, в которую пришли они.

И я понял ещё одну вещь, и от неё мне стало по-настоящему страшно.

Они пришли не перед ней и не после.

Они пришли с ней.

Внизу тропа выходила к нижней улице между двумя дворами — узкое место, куда я десять дней назад ходил с сажнем и записал: «четыре шага, не пройдёт».

Мы выбежали туда вчетвером и остановились, потому что дальше начиналось то, для чего у меня нет слов.

Посёлок был полон.

Не людьми — движением. Всё двигалось сразу: бежали, кричали, тащили, отступали, кто-то нёс кого-то на плече, кто-то бил во что-то невидимое из-за угла сарая.

Горели три костра — не пожары, наши, разложенные с вечера. В их свете тени шли по стенам такие, что я дважды принял тень за тварь.

Хаук, тормозя, зацепился ногой за что-то в темноте и упал на колени — третий раз за ту ночь.

Асгейр даже не посмотрел вниз. Он взял его за шиворот и поднял на ноги одной рукой, не переставая говорить, — и говорил он вот что:

— Торкель — к причалу. Хаук — к сараям, там твои. Я к длинному дому.

Хаук встал, мотнул головой и побежал, не сказав ни слова.

— А я? — спросил я.

Асгейр посмотрел на меня одну секунду.

— Ты — куда сможешь, — сказал он.

И побежал.

Я до сих пор считаю, что это было самое честное, что он мог мне сказать.

Он не отправил меня в безопасное место, потому что безопасных мест нет. Он не поставил меня в строй, потому что я не боец.

Он сказал правду: делай, что сможешь. И побежал по своим делам, потому что у него дел было больше.

Первое, что я сделал, — остановил четверых.

Они бежали снизу, от сараев, вверх по нижней улице, и собирались свернуть в проулок между домом Ольгерда и старым сушилом — самая короткая дорога к длинному дому, все её знают.

— Не туда! — заорал я. — Через двор Торкеля!

Они не остановились.

Тогда я встал у них на дороге.

Я до сих пор не понимаю, откуда во мне это взялось. Четверо взрослых мужчин, все с оружием, все бегут, и я поперёк.

— Проулок узкий, — сказал я, когда они всё-таки встали. — Четыре шага. Если она войдёт за вами, вы там не разойдётесь и не выйдете.