Книга Погрешность, страница 82 – Э. Шрайбер

Утро было ясное.

Это тоже почему-то запомнилось: за весь месяц не было ни одного ясного утра, а в то, единственное, вышло солнце — низкое, осеннее, но настоящее, и фьорд под ним лежал синий вместо серого.

Я проснулся рано и вышел во двор.

Мать была уже там — а она в то утро, я думаю, и не ложилась. Она развешивала бельё — в такое утро, за час до Совета, на котором будут решать, вязать ли её сына на камни, она развешивала бельё.

Я стоял и смотрел.

— Не смотри так, — сказала она, не оборачиваясь. — Мне надо чем-нибудь занять руки, иначе я начну говорить, а говорить сейчас нечего.

— Мама.

— Не надо.

Она защипнула очередную рубаху и только тогда обернулась.

— Скажу одно, — сказала она. — Что бы там ни решили, ты сегодня выйдешь оттуда своими ногами. Так или иначе.

— Что значит «так или иначе»?

Мать посмотрела на меня и ничего не ответила.

Она вернулась к белью, а я пошёл к Брину — потому что стоять во дворе и думать о том, что означает «так или иначе», было невыносимо.

Брин работал.

Он всегда работал. Я думаю, если бы посёлок горел, Брин закончил бы паз, а потом уже вышел смотреть.

— Пришёл, — сказал он.

— Пришёл.

— Дощечки отдал?

— Отдал.

Он кивнул и продолжил строгать.

Я стоял, не зная, куда девать руки, и в конце концов взял метлу и начал сметать стружку — то самое бессмысленное дело, которым занимался в этой мастерской в первый месяц.

Через какое-то время Брин сказал, не поднимая головы:

— Я вчера сходил, посмотрел твою насыпь.

Я перестал мести.

— И?

— Плохая насыпь, — сказал Брин. — Ты прав. Сложится с одного удара по третьей свае, если бить с южной стороны.

Он отложил рубанок.

— И вот что скажу тебе как мастер, — сказал он. — Ты за два дня в одиночку нашёл на этом берегу единственное место, где можно поставить ловушку без единой доски и без единого гвоздя. Не потому, что ты умный. Потому что ты знаешь материал.

Он посмотрел на меня.

— Это ремесло, Стейн. Не врата. Ремесло. — Он вернулся к работе. — Запомни это на сегодня.

Совет собрали в полдень, в длинном доме, и двери, как всегда, держали открытыми.

Народу пришло больше, чем на прошлый — тогда съезжался весь клан и было тесно от чужих, а теперь были только свои, и оттого казалось хуже. Чужие приезжают и уезжают. Свои остаются.

Отец вошёл внутрь. Мать осталась на площади со мной — не сказала ни слова, просто встала рядом и не отходила.

Хельга пришла тоже.

Ей было нельзя вставать. Она встала, дошла сама, с рукой, притянутой к телу, бледная так, что Уна, увидев её у площади, сказала вслух что-то короткое и злое.

— Ты что творишь, — сказал я.

— Стою, — ответила Хельга.

И встала слева от меня, со стороны здоровой руки.

Гуннар говорил первым.

Он говорил так же, как у колодца, — медленно, не повышая голоса, и это работало сильнее любого крика.

Он рассказал про брата. Как нашли, где нашли, в каком виде. Как хоронили. Сказал, что у него нет ни к кому вражды и что он не обвиняет, а просит рассмотреть.

Потом сказал:

— Я знаю, что говорят про обычай. Что он старый и что его давно не брали. Ну так и такого лета давно не было. — Он оглядел дом. — Я прошу рассмотреть, а не решить. Решать вам.

И сел.

Это было очень честно, и от этого стало только хуже, потому что честного человека невозможно опровергнуть — с ним можно только не согласиться.