Книга Погрешность, страница 79 – Э. Шрайбер

Он снял ладонь со сруба.

— Иди домой, Стейн, сын Хальвара, — сказал он. — Ты хороший парень. Ничего личного я к тебе не имею.

И вот это оказалось хуже всего.

Я шёл обратно и всю дорогу думал, что мне было бы легче, если бы он меня ненавидел. С ненавистью можно спорить. С ней можно даже что-то сделать.

А человек, который не желает тебе зла и всё равно просит оставить тебя на лудах, — с этим сделать нельзя ничего.

Отец вернулся вечером, и по нему было видно, что он уже всё знает.

Он сел, не снимая куртки.

— Гуннар пришёл к старейшинам, — сказал он. — Час назад. С ним ещё девять человек.

— Девять?

— Девять. — Отец потёр лицо. — Двое — родня тех, что из Серого Паруса. Один — с четвёртой вышки, сменщик Геста. Остальные так.

Он говорил ровно, как всегда, когда было плохо.

— Что они просят?

— Ничего не просят. — Он усмехнулся. — Просят собрать Совет и рассмотреть. Всё по правилам. Гуннар — не дурак и не злодей, у него брата вчера положили под камни. Он не орал, не грозил. Он пришёл и сказал: у нас четверо мёртвых, мы не знаем почему, а есть старый обычай, и я прошу его рассмотреть.

— И что старейшины?

— А что старейшины, — сказал отец. — Отказать нельзя. Он в своём праве. Собирают на послезавтра.

Мать поставила перед ним миску. Он не притронулся.

— Бродир? — спросил я.

— А вот это интересно. — Отец поднял голову. — Бродир против.

Я не сразу понял.

— Против?

— Публично. При всех. Сказал, что мы не в саге живём и что человека на камни не оставим. — Отец говорил медленно. — Сказал, что беда с воды и разбираться надо с водой, а не с мальчишкой.

Я сидел и пытался это уложить.

— Значит, он на нашей стороне?

— Он на своей стороне, — сказала мать от очага.

Мы оба обернулись.

Она не повернулась к нам — стояла и мешала в котле.

— Подумайте сами, — сказала она. — Если бы он молчал, всё решил бы Совет, и вышло бы как вышло. А теперь он единственный человек в посёлке, который заступился за сына Хальвара. Против родни убитых. Против собственного дома — там двое погибли.

Она наконец обернулась.

— Хальвар, — сказала она. — Что ты сможешь сказать ему через полгода, когда снова встанет вопрос о голосе?

Отец очень долго молчал.

— Ничего, — сказал он.

Хельга лежала уже пятый день.

Уна разрешила ей садиться, но не вставать; левая рука была примотана к телу, и лицо у неё было такое, какого я у сестры не видел никогда, — не от боли, а от неподвижности.

Я рассказал ей всё.

Она выслушала, глядя в потолок.

— Кто девять? — спросила она.

Я перечислил, кого знал.

— Скьольд, — повторила она. — Который с четвёртой. Ясно.

— Что ясно?

— Он сменщик Геста. — Хельга повернула голову. — Гест не пошёл сменяться, потому что не захотел уходить. Скьольд из-за этого две недели ходил без вахты и без доли. А теперь Гест мёртвый герой, а Скьольд — тот, кто в ту ночь был в посёлке и спал.

— И что?

— И то, что человеку надо куда-то деть стыд, — сказала Хельга. — Стыд всегда куда-нибудь идёт. Обычно в того, кто не может ответить.

Она помолчала.

— Из тех девяти, что пришли с ним, таких, думаю, семеро, — сказала она. — Сам Гуннар — нет. Гуннару правда надо понять, за что убили брата.

Брин узнал последним, потому что в мастерскую слухи доходят через людей, а к нам в те дни мало кто заходил.

Он выслушал молча.