Книга Погрешность, страница 73 – Э. Шрайбер

— Всё равно спасибо.

Он не ответил.

Я уже развернулся уходить, когда он сказал в потолок:

— Она четыре минуты держала три шага. Одна. — Пауза. — У меня два. Я бы полминуты не выстоял.

Я остановился.

Это было первое, что я услышал от Свенна за шестнадцать лет, в чём он признавал, что кто-то лучше него.

— Скажи ей, — добавил он. — Не сейчас. Потом, когда встанет.

Кассий вернулся на следующий день, к вечеру, — на день раньше, чем обещал.

Он вошёл в посёлок с севера, и я увидел его первым, потому что сидел на верхней улице и смотрел в этот момент в ту сторону.

Он был грязный.

Вот это меня и зацепило сразу. За две недели я ни разу не видел его иначе как в сухом и чистом.

А тут — глина по колено, рукав распорот, и шёл он не своим ровным шагом, а как ходят люди, которые не спали.

— Я его нашёл, — сказал он вместо приветствия.

— Геста?

— У первой вышки. — Кассий сел прямо на землю, где стоял. — Раньше вас. Я шёл с шестой и вышел к первой на рассвете.

Он молчал какое-то время.

— Он дошёл, — сказал Кассий. — Четыре часа по скалам, в темноте, в восемьдесят два года. Я потом прошёл этот участок днём и с верёвкой, и мне было тяжело.

Я сел рядом.

И только теперь как следует его разглядел.

Глина была не только на сапогах. Она была на локтях и на бедре, будто он полз.

Рукав распорот от плеча до локтя, и распорот не по шву. Под ногтями что-то чёрное.

И запах — тот самый, минеральный, холодный, который я теперь узнаю где угодно.

— Вы видели тварь, — сказал я.

Кассий не ответил сразу.

— Одна отделилась, — сказал он потом. — Их было четыре, а не три. Четвёртая не пошла к посёлку. Она пошла берегом на север.

— Куда?

— К седьмой вышке.

Я похолодел.

На седьмой стоял парень из дома Серого Паруса. Третий месяц. Тот самый, который две недели назад всю ночь рассказывал мне, как ему скучно и как он мечтает, чтобы хоть что-нибудь случилось.

— Я нашёл след на второй день, — сказал Кассий. — Свежий. Он идёт ровно, без петель, как идут по знакомой дороге. Я пошёл за ним.

— И?

— Двое суток.

— И?

Кассий смотрел на воду.

— Я тебе про это сегодня не расскажу, — сказал он.

Я сидел рядом с ним на земле и очень долго молчал.

— Вы сказали, что отвечаете честно и сразу на всё, что касается воды, тварей и того, как мне не умереть, — сказал я наконец. — Вы сами это сказали, девять дней назад, на дороге от Трескового фьорда.

— Сказал.

— Тварь — это тварь.

— Тварь — это тварь, — согласился он.

— Значит, вы сейчас нарушили собственное правило.

Кассий повернул ко мне лицо, и мне на секунду показалось, что он собирается объяснить.

— Да, — сказал он. — Нарушил. Сейчас есть вопросы важнее.

И всё.

Я мог настаивать. Я хотел настаивать — так, как хочется дожать доску, которая почти легла.

Но у него в руках была стопка исписанной бумаги, а у первой вышки лежал мёртвый старик, и он был прав: вопросы важнее действительно были.

— Расскажите про линию.

Он достал из тубуса бумаги. Их было много — не три дощечки, как у меня после юга, а десяток листов, исписанных мелко и с двух сторон.

— По уставу линии, — сказал Кассий, — на семи вышках должно стоять семеро. Стоит четверо. Это я записал.

— Знаю.

— Ты знаешь, что четверо. Ты не знаешь, кто именно. — Он перевернул лист. — На четвёртой стоял Гест — двадцать лет вахты. На седьмой — парень из дома Серого Паруса, третий месяц. На третьей — человек с южного берега, поставлен восемь дней назад, до этого никогда не был севернее Трескового фьорда. На второй — никого.