Книга Погрешность, страница 71 – Э. Шрайбер

Она загоняла её к остальным.

Это заняло, наверное, минуты три.

На четвёртой минуте тварь перестала бросаться и просто пошла вперёд.

Не рывком. Ровно, не разгоняясь, — так, как идёт человек, решивший, что хватит.

Хельга ударила ещё раз, и ещё, и это её не остановило.

И тогда она отступила на шаг вместо трёх.

Я знаю, что случилось дальше, потому что видел это с площади, шагов с восьмидесяти.

Тварь достала её левой — той, что втрое длиннее задней и гнётся не туда.

Хельга успела принять на топор.

Топор выдержал. Не выдержало плечо: её сбило с ног и протащило по камням шагов пять.

Она встала.

Вот это я запомню до конца жизни: она встала. Не отползла, не позвала на помощь — встала, левая рука висит, и подняла топор одной правой.

К ней бежали.

Пятеро — с нашей стороны, от площади: двое отцовских, оставшихся после перевода, и трое с нижней улицы. Я видел их со спины и видел расстояние, и посчитал за них, потому что не считать не умею.

Им оставалось шагов сорок.

Сорок шагов в гору по камню — двадцать ударов сердца.

У Хельги их не было.

Тварь пошла на неё снова.

И тут её ударили сбоку — Свенн, у которого сломанное ребро и вывихнутое плечо и который вообще не должен был там находиться, ударил один раз в бок, здоровой рукой, коротко и криво.

Этого хватило, чтобы тварь развернулась к нему.

Этого хватило на двадцать ударов сердца.

За двадцать ударов сердца добежали пятеро.

Я не участвовал ни в одном из этих двадцати ударов.

Я стоял на площади, держал на руках девяностовосьмилетнюю старуху и смотрел, как убивают мою сестру.

И ничего не мог сделать, потому что до них было восемьдесят шагов, а у меня были стойка, нож и четыре года махания кулаками.

Гудрун сказала мне на ухо, очень спокойно:

— Не смотри.

Я продолжил смотреть.

Всех троих добили к рассвету.

Потери считали до полудня.

Хравн — тот, который не любил мёртвую воду и трижды за поход проверял, не оборвался ли лаг, — погиб сразу, у сараев, ещё до того, как встали в горловину.

Его нашли под опрокинутой лодкой. Лодку он, судя по всему, пытался опрокинуть сам, чтобы закрыть проход.

Двое из дома Серого Паруса.

Один приезжий, оставшийся после Совета.

Четверо.

Раненых — одиннадцать. Из них тяжело — трое.

Хельга была среди троих.

Уна возилась с ней два часа.

Потом вымыла руки и ещё какое-то время молчала — дольше, чем нужно, чтобы просто подобрать слова.

Мать это заметила первой.

— Уна.

— Кость раздроблена, — сказала Уна. — Не вывихнута. Раздроблена, в трёх местах, и одно скверное.

— И?

— И срастётся. — Уна повернулась к нам. — Не быстро. Месяц лежать, потом ещё несколько месяцев ничего тяжелее ложки. К весне разработает. Этой осенью топора не возьмёт.

Мать села.

Я стоял и смотрел, как у неё уходит из лица напряжение, — и не понимал, почему у Уны при этом лицо не меняется.

— Вы чего-то не сказали, — сказал я.

Уна вытерла руки о передник.

— Я два часа боялась не за кость, — сказала она. — Кость у неё срастётся, у неё врата. Я на своём веку таких раздробленных десятка полтора видела, и все ходят. Один из них до сих пор гребёт.

— Тогда чего вы боялись?

— Что оторвано.

Она сказала это спокойно, как говорят о работе.

— Когда её принесли, я под кровью не видела, что там с рукой, — сказала Уна. — Она висела. Могло быть и так, что держится на коже.