Книга Погрешность, страница 58 – Э. Шрайбер

Он встал и отряхнулся.

— Ты завтра куда-то уходишь? — спросил он уже у калитки.

— На юг. На два дня.

— С ним?

— С ним.

Рольф подумал.

— Ладно, — сказал он. — Только вернись до Совета. Отцу твоему будет плохо одному.

И ушёл.

Отец сказал «иди» быстрее, чем я успел выстроить всю заготовленную речь.

— Асгейр за него ручается, — сказал он. — Астрид тоже, а Астрид не ручается ни за кого.

— И тебя не беспокоит, что он с севера пришёл?

— Беспокоит. — Отец затягивал узел на шкоте. — Но меня сейчас больше беспокоит, что через три дня Совет, а я не знаю, что там говорить. И если ты вернёшься с чем-то, чего у нас сейчас нет, у меня хотя бы будет что положить на стол, кроме страха.

Он затянул узел.

— И вот что, Стейн. — Он поднял глаза. — Ты за эти два дня разговаривал с ним больше, чем со мной за всё лето. Я не в обиде. Я просто говорю, что вижу.

Я не знал, что ответить.

— Он задаёт правильные вопросы, — сказал я наконец.

— Знаю, — сказал отец. — Это я тоже вижу.

Он вернулся к работе.

— Иди спать. До рассвета немного осталось.

Я лёг и долго не мог заснуть, и последняя мысль перед сном была не про мёртвую воду и не про Совет.

Она была про то, что за один день у меня появился второй список.

В первом — сухая обувь, гряда, глаза, «у нас дома не едят», слово «сказал», записанное отдельно от чисел.

Во втором — «чей это вывод», «ты не отбросил вывод, который тебе не понравился», «одно измерение — это не измерение».

Оба списка были про одного человека.

И я не знал, что с этим делать.

Вышли до рассвета, как он и сказал.

Идти на юг вдоль берега проще, чем на север: тропа шире, местами даже видно, что её кто-то когда-то ровнял. По ней ходят к соседям — до Трескового фьорда день пути, если не жалеть ног.

Первые часа два мы шли молча.

Я к этому был готов и, честно говоря, рад: за последние дни у меня накопилось столько чужих слов, что своих не осталось.

Кассий молчал по другой причине. Он шёл и считал шаги. Я это понял на первом привале, когда он, не глядя ни на что, сказал: «Четыре версты с четвертью», — и записал.

— Вы считаете шаги?

— Не считаю. — Он убрал дощечку. — Просто знаю.

— Как?

— Как ты знаешь, что доска сырая.

Я подумал и решил, что ответ исчерпывающий.

Через час после привала тропа пошла вверх, отошла от воды, и мы вышли на седловину, где начинался стужень.

Я остановился.

Это происходит со мной каждый раз, сколько бы я туда ни ходил, и я перестал с этим бороться примерно на третий год.

Стужень не выглядит красиво. Он вообще ничем не выглядит.

Низкий, кривой, серо-бурый, с редкой хвоей, стоит на голом камне враскоряку и цепляется корнями за трещины. Рядом с южной сосной — нищий рядом с купцом.

За то дерево, что стояло передо мной, в Тресковом фьорде дали бы столько, что хватило бы кормить наш двор всю зиму.

— Что это? — спросил Кассий.

— Стужень.

Я подошёл, положил ладонь.

И вот здесь я, наверное, впервые за всю дорогу забыл про мёртвую воду, про Совет и про Бродира.

Дерево отвечало медленно. Оно всегда отвечает медленно — не потому, что глухое, а потому что внутри всё плотное и мелкое, годовые слои в волос толщиной.

Сосна под ладонью — как разговор: сразу понятно, где что. Стужень — как человек, который думает, прежде чем ответить.

Ему было лет двести. Может, больше. По толщине — в обхват, не больше, а по слоям выходило двести с лишним.