Книга Погрешность, страница 32 – Э. Шрайбер

Куча получалась внушительная.

Три шага у Хельги. Десять у отца. Два у кулачника за целую жизнь. И где-то, за пределами всякого счёта, человек на скале, достающий до воды.

И ноль у меня.

Нулём, вообще-то, тоже можно пользоваться. Ноль — это не «ничего нет». Ноль — это точка отсчёта, от которой измеряют всё остальное.

Утешение было так себе.

Но других у меня в тот вечер не было.

Материал повезли морем на следующее утро.

Асгейр взял четверых: двоих от Бродира — плотника по имени Хаук и молчаливого парня, который за все пять дней не сказал мне ни слова, — и двоих от нашего дома, Рольфа и Гейра, отцовского гребца.

Меня взяли пятым, но не в счёт четырёх: я шёл показывать, а не работать. Работать, разумеется, пришлось наравне со всеми, потому что показывать на седьмой вышке было особо нечего.

Кормчим пошёл Хравн. Своей лодки у него в этот сезон не было, а чужую он вёл лучше, чем половина посёлка свою.

Вышли ещё затемно. Материал грузили при факелах, и дуб на опоры лежал поверх сосны, чтобы не замочило.

Первое, что я заметил, — вода была слишком спокойная.

Не штиль. Это было что-то другое. Поверхность стояла ровная, но под ней ничего не двигалось. Ни всплеска, ни ряби от косяка, ни того характерного дрожания на границе течений, которое видно, если смотреть долго на воду.

— Мёртвая вода, — сказал Хравн. — Не люблю.

Никто ему не ответил.

Про пустые сети в посёлке говорили уже почти месяц, и я, честно сказать, до этого дня относился к разговорам как к байкам.

Рыба уходит. Это нормально.

Она уходит каждый год — глубже, южнее, в другие места, где вода теплее.

И каждый год половина посёлка объясняет это по-своему: одни говорят про течения, другие про луну, третьи про то, что кто-то в позапрошлом месяце неправильно выбросил требуху за борт.

Обычно к концу сезона она снова возвращается, и все объяснения оказываются одинаково верными.

Но в тот день, под скалами, я перестал считать это чем-то обычным.

Дело было даже не в сетях. Дело было в птицах.

Их не было.

Северная линия — это скалы, а скалы в конце лета означают птичьи базары: гвалт, помёт на камне, вонь, тучи кайр и моевок, которые срываются с уступов от любого громкого звука.

Мы шли под этими скалами полдня, и на них сидели птицы.

Просто сидели.

Не кормились. Не летали над водой, не пикировали, не дрались за места. Сидели на уступах и смотрели вниз, на воду.

Сотни птиц, и было так тихо, что слышно было, как скрипит уключина.

— Асгейр, — сказал я.

— Вижу, — ответил он, не оборачиваясь.

— И давно так?

— Мне сказали — с середины месяца. — Он сплюнул за борт. — Я не верил, думал брешут.

У четвёртой вышки мы пристали — не работать, а закинуть дозорному мешок с провиантом, раз уж шли мимо.

На четвёртой стоял тот же Гест, что и месяц назад. Старик лет восьмидесяти, сухой и жилистый, с одними вратами, открытыми ещё в молодости и с тех пор ни во что не развитыми.

Он брал эту вахту двадцать лет подряд, потому что в посёлке ему было шумно.

Он спустился нам навстречу и первым делом спросил не про еду, что было странно.

— Вы к седьмой?

— К седьмой, — сказал Асгейр.

— Не ночуйте на ней.

Асгейр остановился с мешком в руках.

— Почему это?

Гест ответил не сразу. У него была манера, свойственная людям, которые много молчат: он сперва прикидывал, стоит ли вообще говорить, и только потом говорил.