Книга Погрешность, страница 158 – Э. Шрайбер

— Не пугает, — сказал я наконец. — Скорее заставляет осмыслять заново, что я вообще знаю о том, сколько времени нужно человеку, чтобы стать по-настоящему опасным.

— Утешительная мысль.

— Я не говорил, что она утешительная.

Свенн хмыкнул и вернулся к мотку. Следующая лодка уже тыкалась носом в песок, и на ней кричали, чтобы принимали конец.

Хельга пришла на причал позже, уже когда южный клан разбивал лагерь на отведённом месте, и долго смотрела на них молча — тем взглядом, каким смотрела на меня во дворе, когда оценивала стойку незнакомого противника.

— Ну? — спросил я.

— Хорошо двигаются.

— Только и всего?

— Только и всего — это уже немало. — Она проследила, как один из южан перетаскивает бочку без видимого усилия, хотя бочка явно была не пустой. — Я таких вживую не видела. Только из рассказов отца, когда он плавал на юг торговать с другими кланами.

Уточнять она не стала, а я не стал спрашивать: вокруг было слишком много чужих ушей.

— Ты бы справилась? — спросил я всё же, тише.

— Одного, самого молодого на вид, может быть, и задержала бы. Не более, и врать тебе не буду. — Она сказала это без стыда, тем же тоном, каким сообщала счёт заходов на тренировке. — Хорошо, что они не наши враги. Пока.

Слово «пока» она произнесла так, будто оно было частью счёта, а не оговоркой.

Я прикинул то, о чём думать не хотелось.

Три лодки. Человек тридцать, может, сорок. Против тысячи, которая уже стоит на склоне.

Считать так было незачем — они пришли на съезд, как все, и по общему зову. Но голова считала сама, и я поймал себя на этом раньше, чем успел остановить.

Потом сообразил, что́ именно меня в них зацепило.

Не то, что они опасны. Опасных на этом берегу сейчас хватало.

А то, что они пришли на чужую беду, до которой им нет дела, за недели пути по холодной воде, — и разгружаются так, будто ничего особенного не происходит.

Дядю я не узнал вовсе — узнала мать.

Это было на четвёртый день, ближе к вечеру, когда причал уже не мог принять ни одной лодки без очереди, и я стоял в этой очереди, помогая развернуть чужой борт против ветра. Мать в тот день пришла на берег впервые за всю неделю — обычно она сидела дома или в гостях — и принесла нам с Асгейром хлеба, завёрнутого в тряпицу, — будто повод был именно в этом.

— Тебе не обязательно было идти так далеко ради хлеба, — сказал я, принимая свёрток.

— Захотелось немного подышать. — Она отвела взгляд к воде, туда, где очередная лодка разворачивалась носом к берегу. — Дома от списков уже в глазах рябит.

Я так и не понял, зачем она вышла именно в тот час, пока не увидел, как она застыла на полушаге, глядя куда-то поверх моей головы.

Я обернулся. Ничего особенного не увидел — ещё одна лодка, ещё десяток уставших людей, идущих по сходням.

— Эйвинд, — сказала мать, и голос у неё был не такой, каким она говорила обычно, — тише и выше.

Один из идущих остановился. Немного постоял, вглядываясь. И на лице у него было то же, что и у матери: не узнавание, а то, что бывает за секунду до него — когда человек ещё сомневается, а тело уже двигается.

— Ингрид? — Он бросил мешок прямо на доски причала, не глядя, куда он падает.

Она сперва пошла ему навстречу, всё ускоряя шаг, который перерос в лёгкий бег, а подбегая — прыгнула. Он поймал её и немного покружил.