Книга Погрешность, страница 141 – Э. Шрайбер

Дощечку с расчётом я убрал в нижний ящик верстака ещё ночью, к остальным двадцати трём. Доставать её снова я не собирался — можно раскладывать погрешность хоть двадцать раз, итог не изменится. Хватило одного.

Итог совета был прост, и от простоты не легче: никто не назвал ни одного срока. Сколько дней весть будет идти до дальних кланов — неизвестно. Сколько они будут съезжаться — неизвестно. Сам Совет кланов — ещё одно неизвестное. А после него все, кто приехал, должны будут ещё разъехаться по домам, начать снаряжать людей и слать гонцов в школы — тоже без числа, потому что Астрид вчера ушла от прямого вопроса, да и мне хватило одного взгляда: назвать день значило бы пообещать, что к этому дню всё будет готово, а обещать она не собиралась, да и, скорее всего, сама не знала, сколько уйдёт времени на сбор кланов.

Мне всегда не нравились уравнения с неизвестными, тем более с таким количеством неизвестных и ни одной постоянной — а значит, выходило, что времени у меня ещё меньше, чем этих неизвестных.

Считать чужие сроки я не мог. Мог посчитать один свой: сколько дней осталось до снега на северной линии.

Значит, ждать я не буду. Начну сегодня.

Посёлок за окном был всё тем же, но что-то было не совсем как я привык. Дым из труб поднимался как обычно, собаки лаяли на чаек как обычно, но люди на улице держались иначе — не пряча взглядов, как прятали месяц назад, когда мимо проходил я или кто-то из дома Хальвара.

Свенн ждал меня у сушил — рано, раньше, чем я думал его застать. Правая рука лежала свободно, левой он придерживал бок, и по тому, как аккуратно он садился на бревно, было ясно: ребро ещё болит.

— Не ходи со мной сегодня, — сказал я. — Бревно в двенадцать шагов потаскаешь — и ребро тебе спасибо не скажет.

— Мне всё равно. Сидеть без дела — хуже.

Спорить с ним было бесполезно ещё в те времена, когда он смотрел на меня как на пустое место, а теперь — тем более: между нами долг, о котором ни один из нас не сказал ни слова, и оба знали, что не скажем.

— Асгейр обещал лес, — сказал я. — Сосну на распорки, дуб на упоры. Стужень не дам, его и на лодки не хватает.

— А людей?

— Людей мы с тобой наберём сами.

Набирать оказалось проще, чем я думал. Оказалось, посёлок за одну ночь стал другим посёлком — тем, где Совет вслух назвал вину Бродира, и никто больше не смотрел на меня как на мальчика, по вине которого всё случилось, и не сторонились, как прокажённого. Гуннар вышел из дома с лопатой в руках — той самой, с которой пришёл на насыпь месяц назад, — молча кивнул и пошёл следом, не спрашивая, куда. Ольгерд явился с топором за поясом и сказал только: «Показывай», — без единого слова о том, что было на Совете, за что я был ему благодарен больше, чем за топор. Ещё восемь человек набрались за то время, пока я обошёл причал: кто-то из дома Хальвара, кто-то — просто те, кто хотел делать что-то руками, а не сидеть и ждать вестей.

Десяток. Ровно столько, сколько нужно на одну вышку разом.

До северной линии идти было не быстро по каменистой тропе, и всё это время я шёл впереди и слушал, как за спиной переговариваются люди, которых я никогда прежде не вёл никуда. Непривычное чувство — не то чтобы неприятное, скорее такое, для которого у меня пока не было слова.

Линия встретила нас так же, как оставила месяц назад: семь вышек вдоль скал. Пятая, шестая и седьмая — новые: шестую починили, седьмую поставили заново ещё в начале осени. Первая перебрана давно. Вторая и третья стоят как стояли, у третьей подгнила лестница на втором марше.