Книга Погрешность, страница 140 – Э. Шрайбер

А подумав, обнаружил, что ответ у меня уже есть и что он был всё это время.

— Пойду, — сказал я. — А ещё мне пригодится помощь в мастерской.

Вечером я сидел в мастерской и разбирал, что у меня получилось.

Получалось так.

У меня в теле пролом, через который льёт без остановки, и я знаю, что с этим делать: открывать врата и осушать. Знаю, что третьи будут на рукопашный бой. Знаю, что чинить меня некому и что ответ надо искать далеко.

У меня есть цель.

И цель моя лежит за всем, с чем я успел познакомиться и к чему привык за эти шестнадцать лет.

Хоть цель моя на юге, а готовиться надо к походу на север.

Неизвестно, сколько дней нужно, пока разойдётся весть. Ещё сколько-то, пока съедутся. Потом Совет, потом ждать, когда вернутся к себе и направят людей.

За это время нужно подготовиться к походу — а ещё подготовить посёлок к встрече с тварями, ведь они никого ждать не будут.

И одновременно с этим будут отправлены люди в школы.

Никто не назвал ни одного числа. Астрид не назначила день нарочно — я это понял по тому, как она ушла от вопроса: назначить день значило пообещать, что к этому дню всё будет готово.

Я сидел над этим расчётом довольно долго и один раз даже разложил его на дощечках, как раскладывал вину Бродира.

Выходило скверно.

Выходило, что человек, которому сказали, что он умирает и что ответ лежит на юге, собирается идти на север, а потом ещё неизвестно сколько ждать — и всё это время его тело будет переполняться энергией.

Нужно срочно заняться вопросом с третьими вратами.

Я всё начало осени занимался изучением и замерами.

Я чинил вышки, изучал и мерил тварь, мерил воду, рушил насыпь и собирал доказательства против человека, которого сам же и оправдал.

Я почти всегда оказывался прав — и это никому не помогло. Кроме единственного раза, когда я перестал мерить и просто встал на ступенях перед тем, что должно было меня убить.

Значит, есть вещи, которые нельзя ни измерить, ни просчитать, ни тем более знать заранее.

А выяснять, чем эти вещи отличаются, я, вероятно, буду до конца жизни — ведь если верить Кассию, моя жизнь может оказаться недлинной.

Я запер мастерскую и пошёл домой.

Было холодно, с воды тянуло, и над горловиной стояла луна — низко, отдавая голубым, как те руны на шаре.

Мёртвой черты уже не было видно.

Теперь я знал, что это значит.

Оно вдохнуло.

Дома горел огонь.

Мать не спала — она вообще, кажется, снова не собиралась спать, — и Хельга сидела у очага и правой рукой чинила сеть, а левой уже придерживала.

— Ел? — спросила мать.

— Нет.

— Садись.

Я сел.

И, садясь, поймал себя на очень простой мысли, за которую в другой день, наверное, стало бы стыдно.

Я подумал: у меня есть время. Немного, но есть.

И за это время можно много успеть.

Хотя бы начать.

Огонь в очаге прогорел за ночь до углей, и мать раздувала его на коленях, когда я спустился вниз. Хельга уже сидела у стола — правой рукой держала кружку, левой осторожно поправляла повязку под рукавом, и по лицу было видно: срослось не до конца, но она об этом не скажет.

— Идёшь на линию? — спросила мать, не оборачиваясь.

— Да.

— Хлеба взять не забудь.

Это было всё, что она сказала, и это было к лучшему: разговоры о вчерашнем ещё саднили слишком свежо, чтобы трогать их языком — вроде уже не больно, а всё равно проверяешь.