Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 3, страница 84 – Миф Базаров

— Кого-то тут держали, — тихо сказала Маша.

Я подошёл к книжному шкафу, пробежал глазами по корешкам: словари, грамматика, тетради с заметками. Потом вышел из камеры и заглянул в последнюю, соседнею дверь без засова и без номера. Она вела в помещение, каких я под землёй ещё не встречал. Библиотека. Стеллажи в три стены, от пола до свода. Но книг практически не осталось — вывезли, лишь пара старинных фолиантов в тёмной коже да рассыпающиеся в руках свитки в тубусах. На корешках и на листах те же тёсаные строчки, что на гранях зала. Письменность древних.

У стены — стол, лампа на кронштейне, карандаши, маленький нож для заточки и разбросанные листы с записями. Рабочее место. Одно.

Узник и библиотека, дверь в дверь. Конвой в три шага. Кого-то здесь не просто держали, а заставляли работать. Читать вот это всё. Переводить.

Рука сама ушла в карман куртки и нашла там кисет. Видно, когда перекусывали, и я доставал еду из дорожных сумок, случайно сунул его. Кисет Ушинского. Тринадцать лет, как он пропал. Последний раз я учителя видел в «Орске» — Артём со свитком увёл его у нас из-под носа. А до «Орска»? Пётр говорил, что его держали где-то в «Серове». Здесь.

Я вернулся в камеру и стал осматривать её заново, как учили. Смотреть на то, что здесь оставили. Стены каменные, ни царапин, ни счёта дней, я начал прощупывать в поисках тайника. А сам оглядывался, думал, где учитель мог оставить послание.

Койка у одной стены, стол у другой. Шкаф в углу.

И кресло.

Единственная мягкая вещь на всю комнату, продавленное кожаное кресло. Ценному пленнику — пряник. Только стояло оно не по-людски, не у стены, а торцом, вплотную к шкафу. Сидеть так — неудобно, ходить — тесно.

— Помоги-ка.

Мы взялись с двух концов и отодвинули кресло.

На боковине шкафа, что пряталась за спинкой, — рез.

Строчки. Той же письменностью древних, ровные, резаные ножом для заточки карандашей, единственным лезвием, что он тут мог раздобыть. Внизу, под строчками, осьминог. И косая черта поверх него, одним движением, наотмашь.

Я тронул рез пальцем. Дерево тёмное, боковина в паутине, а кромки реза светлые, острые, ни пыли в бороздках, ни потемнения.

Свежий рез на старом дереве. Отметил — и отложил: сначала копия, выводы потом.

— Маша, организуй мне свет.

Достал блокнот, карандаш. Память у меня инквизиторская, страницу фотографирует до запятой, но держать её постоянно не стоит. А бумага не устаёт и не просадит источник. К тому же копию можно кому-то показать.

Я сел на отодвинутое кресло, открыл блокнот на коленях и начал перерисовывать, знак за знаком.

Работа пошла медленная, монашеская. Знаки чужие, рука постоянно норовит округлить их под привычные буквы, но нельзя, каждый угол может оказаться смыслом. Строчка. Проверка. Следующая. Маша сняла с кронштейна в библиотеке лампу, размотала провод до предела, и свет лежал на боковине ровно, без теней.

— Ты третий раз уже в карман лезешь: как только в комнату вошли и дважды, когда знаки переписывать стал. Что там у тебя?

От неё не спрячешь. Да я и не прятал.

— Кисет.

— Ты же не куришь.

— Не мой. Ушинского.

Имя она знала — его знали все, кто прошёл «Орск». Пленник, которого увёл один из главных сектантов у нас из-под носа.

— В деле он проходит переводчиком секты. А тебе он кто?