Книга Взгляд из-подо льда, страница 88 – Наталия Коротаева

Кениг получил деньги сразу же за три месяца пребывания Эвана в больнице, и только благодаря им смог снять квартиру в квартале для малоимущих. Ну что же, хоть какая-то польза от мальчишки. Квартира была очень скромной: одна комната, маленькая кухня, кладовая, прихожей не было, при входе в квартиру сразу же попадаешь в комнату. В комнате были диван и разборное кресло, которое Кениг перенес в кладовую, куда определил жить сына. Кресло поместилось по ширине, но в разборном виде дверь уже не закрывалась.

В первые же дни Эван понял, что такого отношения от отца, как было во время его пребывания в больнице, больше никогда не будет. Он узнавал того жестокого, грубого человека, с которым прожил все девять, а точнее, уже десять лет, ведь пока он был в больнице, ему исполнилось десять, и этот день рождения отличался тем, что его просто не было. Папа не выделил даже словом этот день, а Эван сам не решился напомнить о нем.

Эван снова пошел в школу. Он ловил на себе взгляды людей, а бывало даже, замечал, как не только дети, но и взрослые бурно перешептывались, увидев его. Эван перестал общаться с Люсель и Конором. Отец не давал ему на школьные обеды, поэтому он все чаще и чаще оставался голодным. Дом весь был завален бутылками из-под пива, вечернего ужина Эван не заставал. Денег оставалось все меньше, и стало не хватать на таблетки, которые были выписаны Эвану для продолжения лечения. И ему начали сниться кошмары. Он просыпался весь мокрый, снимал свою единственную пижаму, вешал ее на спинку кресла и ложился обратно голым, молясь о том, чтобы быстрее заснуть.

Одна ночь запомнилась ему больше других. Ему снилась мама, потом Люсель, она позвонила в дверь их с папой квартиры и, когда Эван открыл, протянула ему свой рисунок. Он был сложен вдвое, Эван развернул его и увидел себя рядом с окровавленным телом мамы, а в руке у него был нож. «Я убил ее», – тихо, утвердительно произнес он. «Да, это ты», – ответила Люсель маминым голосом. Эван не кричал, он молча проснулся и, открыв глаза, почувствовал обжигающие слезинки на щеках.

Эван давно перестал кричать, у него больше не было сил. Он научился жить с этим ужасом. Тихо встав, почти не моргая, отчужденно глядя под ноги, он побрел на кухню – в горле пересохло. Завернув на кухню, он увидел свет тусклой лампы. Эван притаился и спрятался обратно за угол. За столом сидел отец, склонившись. Он явно был нетрезв, по щекам бежали слезы, рука держала прозрачный стакан, стоявший на столе, в другой руке он держал какую-то карточку. Кажется, фотографию. Отец что-то говорил, Эван не разбирал слов, язык отца сильно заплетался.

Эван раньше никогда не видел отца плачущим, он часто видел, как плакала мама, видел свои слезы, но только не отца. Скорее всего, на фото мама… Отец в расстроенных чувствах… Внутри Эвана зарождался импульс. Он может подойти к нему, сесть на колени, ведь за столько времени после трагедии они ни разу не поговорили о случившемся, папа ни разу не сказал Эвану: «Ты ни в чем не виноват», не погладил по голове. А ведь Эвану столько пришлось пережить, и он мечтал, чтобы единственный теперь уже близкий человек позаботился и утешил его.

Эван сделал неуверенный шаг, потом еще один и еще, перед тем как отец заметил его и поднял голову. Их глаза встретились. Эвану захотелось улыбнуться папе, совсем слегка, уголками губ, хотя в последнее время считал, что он больше никогда не улыбнется. Сейчас улыбка нужна, чтобы папа понял его настрой и поддержку. Но Эвана пронзил такой холод, он увидел такой хищный взгляд, будто никаких слез-то и не было, будто это часть нового кошмара. Эван вздрогнул. Его парализовало от страха. Отец вскочил и процедил: