Книга Записки расхитителя гробниц. Том 1, страница 149 – Наньпай Саньшу

— Что, увидел гроб, и все, даже собственная жизнь уже не кажется такой ценной? Может, тогда пойдем и выудим из него что-нибудь славненькое?

Я просто хотел его подколоть, а он не понял иронии и на полном серьезе ответил:

— Господин Толстяк – человек сознательный. Сейчас наша главная задача – найти какое-нибудь орудие и пробить дыру в крыше гробницы, поэтому не вздумай отвлекаться. Вот как найдем подходящую железяку, тогда можно спокойно вернуться и выудить оттуда что душе угодно!

От его нахальной тирады мне стало смешно, и я заметил:

— А вдруг, когда вернешься, эта дверь опять исчезнет, потому что камеры снова поменяются?

При этих словах на лице Толстяка, которому мысль о сокровищах все-таки не давала покоя, отразилась внутренняя борьба.

Молчун внезапно махнул нам рукой и негромко скомандовал:

— Тихо.

Мы не поняли, что произошло, но, взглянув на его серьезное лицо, немедленно зажали себе рты. Он вытащил ружье и тихо добавил:

— Это не обычный гроб. Это «насыщающий гроб».

Я ничего не понял и с недоумением взглянул в его сторону, но он никаких объяснений предоставлять не планировал – молча нагнулся и вошел в боковую камеру, где стоял гроб. Толстяк поначалу планировал придерживаться своего нового имиджа «сознательного человека», но, как увидел, что Молчун без всяких церемоний метнулся к гробу, мигом понизил свой уровень сознательности до обычного и понесся следом. Я же подумал, что оставаться одному в коридоре, где царит кромешная тьма, слишком жутко, и вбежал в камеру за ними.

Эта камера выглядела точь-в-точь как та, из которой мы недавно вышли. Потолок тоже украшал барельеф в виде двух змей, и посередине тоже было отверстие с водой. Не было только фарфоровой погребальной утвари, а в трех чи^[73] от стены стоял громадный гроб.

Молчун вытащил нож, вогнал лезвие в щель между крышкой и боковиной, потом медленно повел его вдоль края – видимо, искал скрытые ловушки. Толстяк решил, что он собирается открыть гроб, и завопил:

— Эй-эй, постой, постой! Что это ты, Братец? Вроде всегда такой тихий, а как гроб увидел, так сразу накинулся, будто жить надоело!

С этими словами он достал из рюкзака свечу и убежал в угол, намереваясь ее там зажечь.

Я сердито прикрикнул на него:

— У нас и так воздуха мало, а ты еще хочешь свечку зажечь! Это тебе, видимо, жить надоело!

— Можно подумать, одна свечка сожжет много кислорода, – раздраженно откликнулся Толстяк. – Ну, чуть меньше подышу, ничего страшного.

Однако, как только он поднял руку с зажигалкой, ее огонек внезапно осветил еще кое-что в углу. Даже обычно храбрый Толстяк от страха так и сел на пол. Видя, как он шлепнулся, я торопливо направил в тот угол луч своего фонаря и тоже невольно сжался от испуга.

В углу, таращась на Толстяка пустыми глазницами, сидел высохший кошачий труп удивительно крупных размеров, уже давно превратившийся в мумию. На нем почти не осталось ни меха, ни кожи, а его раздвинутые челюсти ощетинились рядом клыков. Словом, зрелище было ужасное. Я с детства больше всего боялся дохлых кошек: у нас дома бродячих котов, которые воровали рыбу, обычно ловили и вешали гнить на дереве. Я тогда был совсем маленьким и не понимал, что это такое. В итоге помню, как однажды играл под деревом, а у кошачьего трупа наверху перегнила шея, и мертвая голова упала мне прямо в руки. Когда я увидел эти оскаленные клыки и пустые глазницы, от испуга надул в штаны, и моя душа, по ощущениям, еще несколько дней отказывалась уходить из пяток.