Книга Ада 2, страница 111 – Гала Мрок

Берусь за рукоять топора, упираюсь ногой в плечо Марка, со всей силы дергаю черенок вверх. Он, хрустя костями, выходит; часть лобной кости повисает на нём, цепляясь лоскутом кожи. Тошнота, отчаяние, отвращение, бессилие, жалость, злость, обида… Можно бесконечно перечислять то, что вихрем крутится в груди, но ни одно слово не опишет мои чувства.

Смотрю на изуродованное лицо Джона. Картинка искажается от льющихся слез, они текут по щекам, смешиваются с кровью. Из-за одной ошибки, из-за одной лжи он лежит здесь. Ему уже не больно. А вот мне… Как мне с этим жить?

— А-а-а-а! — снова животный крик, и топор пробивает голову Джона.

Разворачиваюсь и выбегаю из сарая. Ноги не гнутся, спотыкаюсь на выходе, падаю лицом в снег. Льдинки царапают кожу. Переворачиваюсь на спину.

Небо надо мной — чёрное, тяжёлое, без единого просвета, словно само небо скорбит и не знает, что делать с этой скорбью. Снег ложится на ресницы, на щёки, пытается остудить жар, который сжигает меня изнутри.

Крупные хлопья кружат в тёмном небе, тело промерзает в сугробе. Веки тяжелеют. Понимаю: нужно встать, иначе усну и замерзну. Но не могу себя заставить.

Чувство вины рвёт сердце на части. В груди — гулкая пустота. Больше нет цели. Больше не осталось тех, кто меня любит.

Я убила их. Я.

Кайл ушёл. Я осталась одна. Совсем одна. Брошена, как бездомная собака, которую приручили, показали, что такое любовь, а потом выбросили обратно в метель — и сказали: «Выживай дальше сама».

Но я не хочу выживать. Больше не хочу.

Снег продолжает падать, укрывая меня. Закрываю глаза. Всего на мгновение. Пусть холод сделает то, что я не могу: остановит эту боль.

Фигура выныривает из белой пелены. Кайл. Лицо бледное, глаза расширены. Падает на колени рядом, хватает меня за плечи, трясет.

— Ада! Ада, смотри на меня! — кричит он, голос срывается, дрожит, в нем столько страха, что он звучит как мольба. — Ада, пожалуйста, открой глаза!

Я хочу что-то сказать, но слова не идут. Вместо этого просто смотрю на него.

Он замирает, когда видит кровь на моем лице, на руках, на одежде. Потом смотрит в сторону сарая, и по его лицу пробегает тень ужаса.

— Что ты сделала… — шепчет он.

— Родители… Все… мертвы, — отрешенно отвечаю я.

Кайл притягивает меня к себе, прижимает к груди, закрывает от всего этого мира, от того, что я только что совершила. И я позволяю себе обмякнуть в его руках.

— Ада, прости, что меня не было рядом, — тихо говорит Кайл мне в макушку.

— Я, наверное, должна сказать тебе, что ты не виноват и не нужно извиняться, но… Кайл, ты чёртов ублюдок. Ненавижу тебя, — упираюсь влажной от пота спиной в его грудь.

— Согласен, — чувствую на макушке лёгкое прикосновение губ. — Если бы можно было всё исправить… если бы я только знал…

— Ничего уже не исправить, — резко перебиваю его, не хочу слушать эти «если бы». Они ничего не стоят, когда перед глазами стоит то, что я сделала. — Я ощущаю себя ничтожеством. Внутри пустота, словно меня выжгли напалмом, и я не представляю, как мне вернуть себя. Как жить с этим.

— Я помогу тебе, — он крепче прижимает меня к себе. — Мы справимся. Вместе. Слышишь? Не ты одна. Ты все сделала правильно.

Делаю глоток из бутылки. Виски обжигает горло, но не приносит облегчения. Не даёт того тепла и расслабления, на которое я надеялась. Вместо этого по телу прокатывается горькая волна, и кажется, что это только подпаливает края той пустоты, которая теперь живёт внутри.