Книга Тени яблоневой аллеи, страница 18 – Дарья Калинина

Открыла ей дверь жена Николая Трофимовича, которую звали Оксана Юрьевна.

— Оля? – всплеснула добрая женщина руками. – Что случилось? Ты вся бледная!

— Мне нужно кое о чем спросить у Николая Трофимовича. Могу я его видеть?

— А его дома нету. Лешка, сын наш, отца за грибами в Карелию повез. Говорят, что там боровые пошли. Раньше вечера они назад и не появятся. А чего ты хотела?

— Справедливости! У меня проблемы с моей новой соседкой.

— Знаю, о ком ты говоришь. Приходила она в правление. Жаловалась там на тебя. Ты хоть знаешь, кого ты обидела? Она известная поэтесса. Пишет тексты к песням. Поселилась у нас в поисках тишины и отдохновения от городской суеты. У нее на рассвете самое вдохновение, а твои петухи горланят, ее с рифмы сбивают.

— И потому она взялась их красть?

— Красть? Нет, не похоже на нее. Приличная дама. Исключительно интеллигентная особа. Опять же в возрасте и в теле. Не могу представить, чтобы она за птицей гонялась и особенно чтобы она кого-нибудь из твоих цыплят бы поймала. Сама в деревне жила, помню, что курицу поймать на бульон еще то приключение. Они же в руки не даются. Но у нас небольшой песик был, Буран его звали, подзовешь его к себе, покажешь на нужную курицу и скажешь: «Бурашка, вон ту поймай мне!» И что ты думаешь? Он бежит, лапами нужную курицу хватает и держит, пока ты к нему не подойдешь. И всегда точно ту курицу хватал, какую ему и заказывали. Очень смышленый был песик. Уже сколько лет его нету с нами, а как вспомню, всегда слезы на глаза наворачиваются. Когда дедушка умер, Буран так переживал, что совсем есть перестал. Только и лежал под домом, ни на имя не отзывался, ничего, только воду пил. А на сороковой день со дня смерти дедушки ушел куда-то из дома, и больше мы его не видели.

— А что с моей соседкой все-таки?

— Что с ней? Возмущалась она тем, как ты ее приняла. Муж и остальные ее успокоили, как могли. Пообещали, что правление примет меры, чтобы решить данную проблему.

Оленька почувствовала, что земля зашаталась у нее под ногами. И попутно ощутила, что в ней закипает гнев. Вот, значит, как обстоят у них дела! Выходит, что за ее спиной уже решили принять меры, а Оленька даже о них и не в курсе!

Может, к таковым мерам и относилось похищение особо певучих петушиных особей? Возможно, поэтесса даже получила добро от правления на свои действия? Или даже ей был выделен специальный человек, чтобы осуществить задуманное? И почему же члены правления не обратились к самой Оленьке? Впрочем, она знала почему. Струсили! Побоялись, что получится скандал. Ведь в уставе поселка четко прописано, что держать животных и птицу разрешается. А тут члены правления в угоду какой-то пришлой дамочке решили самовольно устав взять и изменить.

Из дома Николая Трофимовича полыхающая праведным гневом Оленька понеслась уже прямиком на улицу Ивана-Царевича к той самой даме – поэтессе, которая посмела угрожать ее ненаглядным петушкам.

Калитку Оленька распахнула, что называется, с ноги. Ну ладно, ногами она, конечно, не брыкалась, она не лошадь какая-нибудь, а потомственная питерская интеллигенция, но на чужой участок Оленька ворвалась даже без стука, что в ее представлении было верхом дерзости. В другое время Оленька никогда не отважилась бы войти вот так без приглашения, без церемоний. Она даже к Свете с Катюшей, с которыми дружила ближе некуда, все равно предпочитала стучать. И в свою очередь, ждала того же и от них.