Книга Банда Кольки-куна, страница 104 – Николай Свечин

— Ну, вроде вырвались. Дальше мне нельзя.

— Спасибо, Иван, — протянул ему руку сыщик. Тот пожал ее и хотел уже идти, но Лыков остановил есаула:

— Мне приказали вас найти.

— Кто?

— Министр внутренних дел Дурново.

— Самолично, что ли? — развеселился «японец».

— Именно так.

— Вот это честь для нас, — с издевкой констатировал Сажин. — А на словах ничего не велел передать?

— Велел, — серьезно ответил Лыков. — В плен вас брать не будут. А если и возьмут, то лишь для того, чтобы повесить.

— Ага…

— Где Николай Егорович?

— Командует дружиной в Симоновской слободе.

— А другие?

— Да все мы здесь. Как имеющие военный опыт, назначены в командиры. — Есаул стал загибать пальцы: — Вася Суржиков в Миусском трамвайном парке атаманит. Иван Косолапов в Лефортове. Мишка Чистяков — помнишь, сухорукий? — начальник над санитарами. Ваня Бубнов и Гришка Булавинов здесь, на Пресне.

— Все живы? — обрадовался сыщик.

— Пока все.

— А Зот, крестник мой? Тебе Николай рассказывал про Кронштадт?

— Говорил. Зот лечится, где-то в Петербурге.

Лыков обернулся: вдова с детьми стояли и ждали, когда закончится разговор. Пора было уходить.

— Семеновцы приехали, две тысячи штыков с артиллерией, — прошептал он есаулу.

— Мы знаем.

— Иван! Как же мы теперь, а? Брат на брата пойдем? Зачем такое зверство? Зачем такая революция?

— А по-другому не получится, Алексей Николаич, — грустно ответил ему Сажин. — Буржуи свое добро без боя не отдадут. Придется воевать.

— Значит, и мы с тобой можем встретиться в бою? Рука не дрогнет в меня выстрелить?

— А у тебя? — ответил вопросом на вопрос «японец».

— Не знаю. Страшно думать об этом.

— Все, Алексей Николаич, — нахмурился Сажин. — Кончилась промеж нами дружба. Разошлись дорожки. Навсегда.

— Ты уже убил кого-то?

Есаул смолчал.

— Ты ведь был лучший в полку стрелок. А в Петербурге тогда по ногам целил…

— Прощай! — зло крикнул Сажин, развернул сыщика и подтолкнул его в спину. — И не попадайся мне!

Трое взрослых и четверо детей вышли в Проточный переулок. Там их поджидал знакомый патруль уголовных.

— Ну? Никак опоздали, кончился ваш революционер?

Лыков молча прошел мимо них. Тут вдруг гнилозубый сказал товарищам:

— Ба! Да это же Войлошников. Так они легавые!

И, обогнав Лыкова, преградил ему путь.

— Стой! Кто таков? Зачем тащишь фараона?

Налетчики озлились. Однако до Садового кольца оставалось два шага, и вид у беженцев был такой, что явно нечем поживиться. Возможно, все бы обошлось, их бы пропустили. Но тут один из громил, с поджившим чирьем на скуле, смачно харкнул и сказал:

— Войлошникова сложили? Собаке собачья смерть.

Этого Алексей Николаевич уже не выдержал. Он быстро положил тело сыщика на землю и без паузы двинул гнилозубому кулаком в висок.

— На!

Азвестопуло сбил с ног второго, остальные кинулись наутек. Сыщик едва не побежал за ними — так хотелось наказать парня с чирьем. Но делать этого было, конечно, нельзя. Требовалось спасать вдову и детей.

Когда они переходили Смоленскую площадь, позади грохнул винтовочный выстрел. Пуля свистнула над головами. Сергей тут же сместился на шаг и заслонил собой ребятишек.

— Бегом! — крикнул коллежский советник, и все побежали. У Лыкова взмокла спина в ожидании следующего заряда. Положение было отчаянное: они словно куропатки на прицеле. Второй выстрел не заставил себя ждать. Алексея Николаевича так сильно ударило в спину, что он повалился ничком. Убили? Ранили? Кое-как он поднялся и понял, что цел. Пуля угодила в тело Войлошникова и застряла в нем. А ведь должна была пробить насквозь!