Книга Узел, страница 81 – Николай Свечин

Лыков молча пожал плечами. Столыпин выждал немного и продолжил:

— К сожалению, и моему, и Максимилиана Ивановича, это оказалось невозможно. Государь выбрал коллежского асессора Лебедева. Тот пять лет руководил Московской сыскной полицией, второй в России по численности и значимости. Василий Иванович имеет большой практический опыт в управлении частью. Это дает ему преимущество перед вами. Вы, как следует из вашего формуляра, служили лишь помощником начальника в Нижнем Новгороде, и было это чуть не тридцать лет назад.

Столыпин перевел дух и посмотрел сыщику прямо в глаза. Сам он сохранял равнодушие. На своей высокой должности Петр Аркадьевич много раз решал судьбы людей, и уже привык делать это без переживаний.

— Мы можем предложить вам должность старшего помощника делопроизводителя, – продолжил разговор Трусевич. – Но вы коллежский советник, а господин Лебедев коллежский асессор. Удобно ли будет для вас такое положение?

Лыков сидел и думал. Он знал, что его не назначат делопроизводителем. Тащил-тащил на себе эту реформу и действительно видел себя во главе новой структуры. Объяснение Столыпина представлялось ему неубедительным. Подумаешь, расширение численности Департамента полиции на девять человек. И кто будет ими руководить, решать министру внутренних дел, а не самодержцу – тот подмахнет указ не глядя. Причина была в другом. Год назад Алексей Николаевич вызвал недовольство государыни, когда не смог отыскать похищенную икону Казанской Божией Матери. А как было найти, если с момента кражи прошло столько времени! И Столыпин как опытный царедворец не решился двинуть опального чиновника, чтобы не навлечь на себя хотя бы малейшее неудовольствие Ее Величества. А ее злопамятность была хорошо известна. То, что царская семья не забыла промашку Лыкова, он почувствовал на себе. Петр Аркадьевич вписал в проект рождественского Высочайшего приказа по гражданскому ведомству за 1906 год производство Лыкова в чин статского советника. Но государь вычеркнул его фамилию.

Сановники глядели на Алексея Николаевича и ждали ответа. Тот сказал:

— Я предпочитаю остаться в должности чиновника особых поручений. А помогать Василию Ивановичу в меру моих скромных сил почту за честь в любых обстоятельствах.

Трусевич облегченно выдохнул, а Столыпин уже говорил о другом:

— Доложите, что происходит в Москве.

— Там работа идет полным ходом, мы вышли на завершающую стадию. Главные заправилы отправятся на каторгу, а те, на ком кровь, – на виселицу. Во второй половине следующего года можно будет открывать процесс.

— А что Рейнбот и этот… как его?

— Мойсеенко?

— Да. Их убрали, я знаю. Они тоже пойдут под суд?

— Петр Аркадьевич, я ими не занимаюсь, об этом лучше спросить у сенатора Гарина. Но то, что знаю, производит удручающее впечатление. Правительство слишком долго оставляло Москву без внимания.

Это прозвучало как косвенный упрек Столыпину, и тот резко парировал:

— Страна большая, если помните! И революцию только-только потушили.

Трусевич укоризненно посмотрел на подчиненного и подчеркнуто холодно спросил:

— Насколько необходимо сейчас ваше присутствие в Москве? Тут тоже полно дел.

— Считаю дознание незавершенным. Вскрылись новые обстоятельства.

— Какие? Давайте подробнее.

— На свободе остается главарь всего воровского предприятия Тугаринов. Беглый каторжник, авторитетный среди преступников человек, с большими организаторскими способностями. Видимо, связан со служащими чугунки, поскольку досконально знал все о грузах на дорогах. И наводил на них банды. Мы взяли исполнителей, а кукловод ускользнул. Скорее всего, именно он дал приказ избавиться от меня. Значит, я иду по правильному пути и представляю для него опасность.