Книга Святой сатана, страница 60 – Анатолий Леонов

— Я в смятении! За последние дни жизнь моя вдругорядь изменилась. Сперва неведомая болезнь. Потом заморские врачи. Дознаватели из Москвы. Знатные вельможи. И вот меня опять зовут царской невестой. Родичи на седьмом небе от счастья. Вновь появилась надежда, а я боюсь! Мне страшно, отец! Я всматриваюсь в себя и вижу только пустоту и мрак. Я словно заточена в клетку, в которой нет ничего, кроме моего одиночества и смертной тоски.

Мария жалобно посмотрела на Иова, но старец молчал, глядя отсутствующим взором куда-то поверх головы собеседницы.

— Что мне делать, отец Иов? Ты все знаешь, все видишь. Что сбудется? Смею ли надеяться на счастье, или оно опять обманет? Скажи, разве много я прошу у Господа? За что он карает меня?

Иов выглядел печальным и отрешенным.

— Ты просишь и много, и мало, – произнес он с грустью в голосе. – Дверь Божия всегда отверста ударяющему в нее, но милость и суд Господень сопряжены между собой, дабы милость не расслабляла, а суд не доводил до отчаяния.

— Но я просила у Бога только счастья. Простого женского счастья!

— Счастье – это выбор. А несчастье – это просто неправильный выбор. Только и всего. Ты просишь совета, но следовать советам значит лишь совершать чужие ошибки вместо своих собственных. Зрячее сердце не нуждается в посреднике.

Задумавшись над услышанным, Хлопова неожиданно для себя со всей ясностью поняла, что старец сказал ей именно то, в чем она сейчас больше всего нуждалась. Неосознанно она всегда знала правду, просто не хотела в нее верить.

— Спаси Христос, отче, я пойду! – произнесла она поспешно. Возможно, даже несколько более поспешно, чем того требовало приличие.

— Иди, голубка, не теряй со мной время, – усмехнулся старик. – Молись – это помогает. Помни, свет в храмине от свечи, а в душе от молитвы.

Мария приложилась к руке старца, подставив свой лоб под его крестное знаменье.

— Ты спросила меня, что должно делать? – произнес Иов на прощание. – Скажу так: слушайся сердца, берегись обмана и не ходи одна после заката!

— Я никуда не хожу после заката, – растерялась Хлопова и, не дождавшись пояснений, молча поклонилась и, развернувшись, направилась к выходу из темницы.

— Хорошо бы тебе вспомнить об этом в нужное время! – нахмурил брови старец и перекрестил спину уходящей девушки.

В самое темное и загадочное время суток на границе третьей и четвертой ночной стражи, названной в народе – часом между волком и собакой^[59], отца Феону самым бесцеремонным образом растолкал взволнованный игумен Илларий. Лицо настоятеля было перекошено выражением ужаса, смешанного с отвращением. Руки сильно дрожали.

— Отец Феона, – произнес он осипшим голосом, после того как Феона быстро, по-военному, поднялся и привел себя в порядок.

— Беда у нас! Душегубство!

— Кто теперь?

— Отец Симеон. В свинарнике лежит… Вернее, лежит то, что от него осталось!

— Свинарник – это плохо, – покачал головой инок, – следов не сыскать.

— Прошу тебя, отец, сходи, разберись, а меня уволь, право слово. Мне и того, что видел, с лихвой…

Игумен скривил болезненную мину и поспешно зажал рот ладонью. Кадык его судорожно заходил вверх-вниз, а из горла донеслось низкое утробное чавканье пополам с львиным рыком.

Отец Феона не стал больше ничего выяснять. Оставив настоятеля в келье приходить в себя, он надел видавшую виды мантию и, пройдя мимо мирно дремавшего в сенцах Маврикия, вышел в коридор. У дверей кельи, беспокойно почесываясь, стоял монастырский скотник Пантюша, поспешивший сообщить, что именно он был первым нашедшим тело ключника и поднявшим тревогу. Вызвавшись добровольным сопровождающим, он, смакуя подробности, успел поведать, что со своим помощником Фролом менял в свинарнике стропила обвалившейся крыши и так умаялся за день, что спать решил прямо на месте, привычно устроившись в амбаре на мешках с зерном. Однако выспаться на этот раз было не суждено. Среди ночи свиньи устроили между собой жестокую грызню с истошным визгом. Гомон случился такой, словно вся нечисть разом собралась в одном месте.