Книга Святой сатана, страница 42 – Анатолий Леонов

Из проходных сеней в горницу, тихо шурша дамастовым летником, ступила бывшая царская невеста, приятно радуя глаз старых царедворцев своими уже не девичьими формами и зрелой красотой. Она шла, скромно держа руки согнутыми, чтобы длинные колоколообразные рукава-накапки не волочились по полу. Ее неотступно сопровождал, поддерживая под локоть, родной дядя Гаврила Хлопов, срочно прискакавший по этому случаю из Нижнего Новгорода.

— Гаврило Андреевич, а тебя мы не звали, – удивился Шереметев, бросив на него хмурый взгляд поверх раскрытой грамоты, – погоди свой срок.

— Ага! – охотно согласился тот, шмыгая носом, но не ушел, а просто присел на лавку у двери, подмигивая и делая нелепые успокоительные жесты руками в сторону царской комиссии.

— Ладно, сиди пока, – устало поморщился боярин и перевел взгляд на своих товарищей.

— Ну, кто начнет?

— Скажи, Мария Ивановна, – спросил Глебов, по привычке поглаживая левую щеку, – как здоровье твое?

— Спаси Христос, государи! Здоровье мое хорошее!

Говорила она тихим, нежным голосом, скромно потупив глаза в пол, как и положено целомудренной девушке в присутствии взрослых мужчин.

— Ты про то, что раньше, скажи! – ерзая на лавке, подал голос беспокойный дядя.

— Гаврила, батогов захотел? – стукнул кулаком по столу Шереметев. – Выпорю!

Хлопов сглотнул сухой комок в горле и, зажав себе рот рукой, моргал на Шереметева глазами преданного дворового Полкана.

— Продолжай, дочь моя, – произнес невозмутимый Арсений Элассонский, которого все происходящее вокруг, кажется, немного забавляло, но совершенно не трогало.

— Ну так что же, – обиженно поджала губы Мария, – и раньше, как жила я у отца и матери, так хворей никаких не знала. Да и на государевом дворе шесть недель была здорова, а потом вдруг болезнь появилась! Рвало и ломало. Опухоль была. И было так дважды по две недели.

— Чем же лечила сию мудреную хворь?

— Давали мне пить воду святую с мощей, оттого и исцелена была, и полегчало вскоре, и ныне здорова! Спаси Христос преподобному старцу Иову и его молитвам!

При упоминании святого старца на лицо архиепископа набежала тень и задергалась нижняя губа. Было ли это совпадением или за этим стояло что-то личное, сказать было затруднительно, столь мимолетно было это событие. К тому же неусидчивый Хлопов опять сорвался со своего места, едва сдерживая себя, чтобы не орать в голос.

— Давай уж, Гаврила Андреевич, говори, что хотел? – махнул рукой Шереметев.

— Болезнь произошла от сладких ядей, коими опоил девицу начальник Аптекарского приказа, кравчий Мишка Салтыков.

Гаврила разгорячился не на шутку.

— Я говорил, – горько восклицал он, брызжа слюной, – болезнь прошла, невеста здорова. Не след отсылать ее с царского двора!

— Погоди, Хлопов, – резко осадил дядю царской невесты суровый Глебов, – обвинения твои слишком тяжкие, их доказать следует!

— Так как же? А то, что микстуру, которую Салтыков прислал, мы собаке скормили, и собака-то пойло жрать не стала!

— Этого недостаточно.

Наступила неловкая пауза. Расстроенный Хлопов стоял посередине горницы, глотая воздух и не зная, что еще добавить к уже сказанному.

— Тут все ясно, – заключил Глебов и вопросительно посмотрел на Шереметева. Боярин утвердительно кивнул головой, но прежде, чем закончить, обратился к взволнованной всем происходящим вокруг девушке: