Книга Святой сатана, страница 28 – Анатолий Леонов

Феона усмехнулся, покачал головой и, присев на корточки, тихо позвал:

— Маврикий!

— А-а? – отозвался послушник.

Бессмысленный взгляд его постепенно по мере освобождения от сна прояснился и осмыслился.

— Отче! Я все проспал?

— Нет, сын мой! Пустое! Всего-то одно чудо. Да какие твои годы?

На колокольне звонарь ударил в большой колокол. Феона поднялся на ноги и направился в сторону собора.

— Пойдем, Маврикий, колокола к обедне звонят.

Расстроенный послушник, изобразив на лице вселенскую скорбь, сокрушенно развел руками, и, горестно причитая, поплелся за учителем. День для него явно не задался.

От обилия горящих свечей и икон в драгоценных окладах храм сиял, как сокровищница Акбара^[29]. Приторный, сладко-удушливый запах мирра и ладана навевал чувство блаженного покоя, напоминающего послеобеденную дрему. Из алтаря вынесли Святые Дары. Те из монахов, что сподобились накануне таинства покаяния, поспешили к причастию вкусить Кровь Христа.

Священник в последний раз провозгласил:

— Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!

И хор красивыми голосами затянул:

— Слава отцу и Сыну и Святому Духу и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь! Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, Благослови! – возвестив тем самым окончание Божественной литургии.

Игумен Илларий сошел с амвона с вымученной улыбкой на устах. Монастырские насельники, присутствовавшие на службе, смиренно выстроились гуськом за благословением пастыря в порядке установленной в обители иерархии. Дождавшись очереди, отец Феона троекратно перекрестился, поклонился, поцеловал руку и плечо отца наместника, после чего с легкой душой вышел из храма.

Паперть была непривычно пуста. Не было народа и на гульбище вокруг. Зато в сорока саженях от Троицкого собора, у закрытой строительными лесами западной стены и Святых ворот собралась небольшая толпа, и она все время увеличивалась за счет спешащих присоединиться к ней чернецов и трудников, только что отстоявших литургию. Предчувствуя неладное, Феона направился к воротам вместе со всеми. По дороге монаха догнал взбудораженный общей суетой Маврикий. Некоторое время он шел, пытаясь подстроиться к широкому, по-военному размеренному шагу наставника, но все время сбивался на бег. Наконец, отбросив напрасные усилия, он перешел на мелкую трусцу, стремясь при этом забежать немного вперед, чтобы заглянуть учителю в лицо.

— Там что-то случилось, да, отче? – допытывался он у монаха, с наивным детским упованием на чудеса и приключения.

— Не знаю, – коротко ответил Феона, очевидно не желая поддерживать бессмысленный разговор.

Маврикий отстал и весь путь шел, соблюдая почтительное молчание. Впрочем, по здравом рассуждении, трудно назвать путем три десятка шагов, оставшихся до Святых ворот, так что томимое неведением любопытство послушника не слишком сильно ему досадило.

За воротами людей собралось даже больше, чем внутри монастыря. Они суетились, перемещаясь с места на место. Держалась толпа весьма беспокойно. Вероятно, за этим скрывались испуг и смущение, читаемые на отдельных лицах. Оцепление из десятка молчаливых городских стрельцов ограничивало растерянную толпу площадкой у въезда в монастырь, не пуская их дальше неглубокого сухого рва с правой стороны от ворот.

Во рве лежало нечто, накрытое стрелецкой епанчей, а рядом стояли воевода Стромилов и дядя Марии Хлоповой – Иван Желябужский. Они что-то обсуждали между собой, оживленно жестикулируя. Опытный взгляд монаха без труда разглядел под солдатским плащом неподвижно лежащее человеческое тело. Приблизившись к оцеплению, Феона подал безмолвный знак, привлекая внимание людей внизу. Заметив его, Стромилов с легкой досадой приказал стрелецкому уряднику: