Книга Восхождение Морна. Том 11, страница 82 – Сергей Орлов

Дальше картина пошла сложнее.

Справа от меня по подушке разметались золотистые волосы. Мира спала на животе, вытянувшись во всю длину кровати, одеяло сползло у неё к пояснице, и от поясницы до плеч была видна голая спина в рыжих пятнах. Хвост лежал у меня поперёк колен и мерно подрагивал кончиком — даже во сне эта девочка не могла окончательно перестать что-нибудь делать.

Одежды на ней, само собой, не было.

Слева, лицом ко мне, спала Вика. Одеяло держалось на ней исключительно на честном слове. Одну руку она закинула мне на грудь, вторую подложила под щёку, и на лице у неё застыло абсолютное умиротворение.

Сам я лежал между ними полностью одетым. Рубаха, штаны, пояс с ножнами и… один сапог. Второй обнаружился на столе, рядом с пустой бутылкой, и в этой композиции меня тревожил именно сапог: бутылка на столе — вещь понятная и честно заслуженная, а сапог туда надо было ещё донести, снять и поставить, и всё это с каким-то замыслом, который я теперь никогда не узнаю.

В свои пятьдесят четыре я уже хорошо понимал, что мужчина, уснувший одетым и в одном сапоге между двумя раздетыми женщинами, минувшей ночью занимался чем угодно, но только не тем, о чём подумает всякий, кому эту сцену перескажут.

Я закрыл глаза и попробовал вспомнить хоть что-нибудь.

Память выдала мне ровно два кадра. Первый: Фёдор Ильич стоит на лавке и что-то говорит про честь мундира. Второй: Сизый объясняет, что в его роду все умели летать, и просит расступиться. Между этими кадрами помещалось часов пять, и о том, чем они были заполнены, память сообщать отказывалась наотрез.

Сам Сизый лежал тут же, на полу у окна, на спине, широко раскинув крылья и обнимая обеими руками подушку. С подушки свисала вышитая наволочка не из этой комнаты. Осталось только понять, чью это постель он по дороге раскулачил.

«Господин Морн…»

Я повернул голову, о чём немедленно пожалел, и увидел на тумбочке у кровати Себастьяна. Кот сидел ровно, обернув хвост вокруг лап, и смотрел на меня сверху вниз с высоты своих сорока сантиметров и долгого жизненного опыта.

«Я, признаться, всякое повидал на своём веку,»— сказал он, покачав головой, — «но то, что вы сделали с этим городом за одну ночь, пожалуй, выше моего понимания».

Рядом с ним, на той же тумбочке, стояла кружка с рассолом. Кто-то поставил её так, чтобы мне не пришлось вставать, и накрыл сверху блюдцем, чтобы не выдохлась. За всё утро это была единственная вещь, которая прямо говорила: в этом доме меня всё-таки любят и уважают.

Я приподнялся на локте, стараясь не потревожить девушек, взял кружку и выпил всё до дна. Стало полегче и даже захотелось немного жить.

— Рассказывай.

Надо признать, что паузу мой фамильяр держал мастерски. Он так выразительно молчал, что даже мэтр этого театрального приёма, Станиславский, наверняка бы прослезился и лично бы высказал ему своё уважение.

Я же тем временем пытался разобраться с внутренними ощущениями.

За левым ухом кто-то очень неторопливо, с оттяжечкой так, забивал гвоздь прямо мне в череп. Удар, пауза, ещё удар. Больше всего на свете мне хотелось добраться до этого садюги и объяснить ему, что он неправ, вот только садюгой был вчерашний Артём, который явно перебрал с алкоголем. А с ним уже не поговоришь: он своё отгулял и растворился где-то к утру, оставив мне расплачиваться за его безрассудность. Так что оставалось только терпеть.