Книга Восхождение Морна. Том 10, страница 54 – Сергей Орлов

Марионетки молчали. Молчал и жрец, но я заметил, как долговязый чуть склонил голову набок, прислушиваясь.

— Ты оговорил девчонку, — продолжала Виктория, и голос пока держался ровным, только в глубине его уже натягивалась струна. — Свалил на неё то, что сделал сам, лишь бы уйти от расплаты. А теперь пригнал сюда ещё и этих несчастных. — Она повела рукой вдоль чёрноглазого строя. — Влез им в головы, стёр волю и выставил вперёд, под удар, чтобы отсидеться за их спинами.

Пока она говорила, я едва заметно повёл двумя пальцами у бедра, вниз и в сторону, туда, где начиналась темнота. Себастьян понял меня без слов. Серой тенью он бесшумно стёк с крыльца, скользнул в ночь за спинами толпы и пошёл по широкому кругу, осматривая округу в поисках того, кто дёргал за ниточки весь этот чёрноглазый хор.

Тем временем Вика закипала на глазах, и, казалось, вот-вот готова сорваться. Поэтому я решил ещё раз попробовать использовать дипломатию:

— Слышь, жрец, — бросил я в темноту. — Ты бы выходил по-хорошему, а то моя спутница скоро перестанет себя сдерживать.

Но Виктория уже шагнула вперёд, обрывая меня на полуслове.

— Знаешь, я много чего ненавижу, — голос её начал опускаться. — Ненавижу лжецов. Ненавижу трусов, которые бьют исподтишка. Ненавижу тех, кто прячется за чужими спинами, потому что кишка тонка ответить за себя самому. Но больше всего на свете я ненавижу, когда за чужую подлость расплачиваются невинные…

Она подняла руки, собрала с плеч тяжёлые светлые волосы и стянула их в тугой узел тонким кожаным шнурком, который явно держала под рукой как раз для таких случаев.

— Ну всё, волосы убрала… хана вам, — сказал я вполголоса, шагнув следом. — Вик, ты только помягче с ними. Эти бедолаги ни в чём не виноваты. Так что не калечь, если получится.

Она обернулась ко мне вполоборота, и в глазах у неё стоял звенящий холод.

— Тогда помоги…

Я усмехнулся и встал рядом с ней, плечом к плечу.

— А куда я денусь.

С другого бока, вразвалку и поигрывая своей утыканной шипами битой, выдвинулся Сизый, всем видом показывая, что уж он-то этого момента ждал весь вечер.

— Наконец-то! — выдохнул голубь с чувством. — Я думал, мы тут до утра болтать будем.

И только Мира отступила чуть назад, в тень крыльца, и качнула головой.

— А я, пожалуй, просто понаблюдаю…

И в этот самый миг долговязый вскинул руки. Следом, будто по беззвучной команде, то же самое сделала вся толпа, и между пальцами у каждого набухло и заклубилось мёртвое серое пламя.

Воздух разом сделался тяжёлым и холодным, будто кто-то распахнул дверь в остывший на морозе склеп. Факелы разом присели, съёжились до синих огрызков, а серая муть на ладонях всё росла, наливалась, тянулась друг к другу, сплетаясь над толпой в одну сплошную клубящуюся стену.

Двадцать ударов слились в один. Земля дрогнула, воздух взвыл, и на нас, сминая всё на пути, покатился вал мёртвого пепельного огня, от которого не осталось и следа недавней жалкой искорки.

Кажется, пришло время размяться!

Пепельный вал катился на нас, пожирая двор, и по дороге убивал всё, к чему прикасался: трава под ним седела и осыпалась трухой, забор по левую руку побелел и осел, как сугроб под весенним солнцем, только сугроб тает из мёртвого в живое, а здесь всё шло в обратную сторону. Даже звук у этой дряни был чужой. Огонь ревёт, трещит, дышит, а этот пепельный туман полз с сухим шелестом, с каким пересыпается песок в разбитых часах.