Книга Восхождение Морна. Том 9, страница 128 – Сергей Орлов

Она стиснула под мантией до того ледяные пальцы, что собственная кожа казалась чужой, и твёрдо, едва ли не по слогам сказала себе, что трястись будет потом. Когда всё закончится, когда они выйдут из этой заварухи живыми, вот тогда и можно будет хоть в голос реветь, хоть оседать спиной по мокрой стене. А сейчас нельзя, сейчас не время.

И пусть она до сих пор не знала толком, что он чувствует к ней и есть ли у них хоть какое-то общее завтра, зато другое она теперь знала твёрдо, без всяких «может быть» и «посмотрим».

Что любит его.

Серафима наконец-то призналась себе в этом. Пусть только в мыслях, пусть на одном адреналине, но призналась честно. И от этого вдруг стало легче. Страх, что всё это время сидел где-то внутри, разом притих, ужался и отступил, а на его место пришло ледяное спокойствие и упрямство.

И тогда всё сразу сделалось ясно, будто на неё снизошло озарение. Есть он. Есть его план. И есть она, которая в лепёшку расшибётся, но выполнит свою часть, чего бы это ни стоило.

«Ну что, Серафима, давай покажем им всем», — сказала она себе, и впервые за всю ночь губы тронула злая, азартная усмешка. Холод послушно качнулся в ладонях, отзываясь на это новое, незнакомое чувство.

Минут через пять со стороны главной улицы долетел дробный, частый стук копыт по мокрой мостовой, и к самым воротам, разбрызгивая лужи, на взмыленном коне вылетел всадник. Он осадил лошадь так резко и так зло рванул поводья, что та с маху присела на задние ноги и заскользила копытами по камню, а он, не дожидаясь, пока она выровняется, уже колотил кулаком в тяжёлую створку и надрывал глотку на весь переулок.

— Тревога! Общий сбор! Поднимай всех, живо!

За воротами тут же всё пришло в движение. Звякнуло железо, тяжело бухнул отодвигаемый засов, в подслеповатых окнах заметались, заплясали огни, и казарма загудела, заворочалась, как развороченный среди ночи улей.

Изнутри неслись топот десятков ног, ругань, лязг наспех расхватанного оружия, чей-то заспанный мат, грохот опрокинутой в темноте лавки — вся эта махина просыпалась, поднималась на ноги, наливалась злой суетой. Ещё минута, от силы две, и она лопнет, выплеснет наружу добрую сотню вооружённых людей, и вся эта орава чёрной волной хлынет на запад, прямо в спину Артёму и нашим ребятам.

Вот этого самого мгновения Серафима и дожидалась.

Она выступила из-под навеса на открытое место, под самый ливень. Холодные капли катились по лицу, стекали за шиворот, отяжелевшая мантия намокла и липла к плечам, а она стояла, не шевелясь, смотрела на мечущиеся за воротами огни и тихо, одними губами, говорила в дождливую темноту тому, кто был сейчас далеко и не мог её услышать:

— Не знаю, что будет с нами дальше… — голос предательски дрогнул, но она перевела дыхание и продолжила: — Но ты запомни, Артём. Куда бы ты ни пошёл, я пойду за тобой. До самого конца.

И в этот самый миг её фиолетовые глаза залило белой плёнкой.

Радужка светлела прямо на глазах, теряла цвет, наливалась изнутри ровным белоснежным сиянием, пока от прежнего густого фиолета не осталось и следа, и на их месте застыли два пятна чистого зимнего льда. На тыльной стороне правой кисти проступил и медленно разгорелся узор печати, бледно-голубой, весь сложенный из тонких игольчатых кристаллов, и от него по коже потянуло таким холодом, что капли дождя на пальцах схватывались инеем, так и не успев скатиться. И весь страх, вся тоска, вся накопленная за последние дни злость на саму себя разом качнулись куда-то вниз, перелились в руки и попросились наружу.