Книга Восхождение Морна. Том 5, страница 73 – Ярослав Чичерин, Сергей Орлов

— Сизый.

— Чё?

— Помолчи немного, мы тут дела обсуждаем.

— Всё, молчу, молчу. — Он помолчал ровно три секунды. — Но это всё равно гениально, братан.

— Только всё должно пройти чисто, — я обвёл взглядом четвёрку. — Моё имя нигде не звучит. Если кто-то спросит, откуда ноги растут, отвечаете просто: складчина ходоков, для ходоков. Придумали сами, после того как сами чуть не погибли. А если начнут копать глубже и спрашивать, кто за этим стоит, можете невзначай говорить, что это молодой Морн что-то мутит, и это, вроде как, его затея. Пусть думают на меня, а вы — просто мужики, которым предложили интересную схему работы и которые согласились попробовать.

Степан медленно кивнул.

— Звучит правдоподобно. Ватаги так и делают иногда, только по мелочи. Пару золотых на поминки, ну, может, десять-двадцать семье подкинут. А тут сто… — Он покачал головой. — Да, сто золотых — это другой разговор. На эти деньги можно прожить месяцев пять.

— Именно поэтому мой план и должен сработать.

Я посмотрел на Хрусталёва-младшего, который за всё время не произнёс ни слова.

— Хрусталёв.

Он поднял голову. Медленно, с тем выражением, которое бывает у людей, заранее уверенных, что ничего хорошего им не скажут.

— Слышал план?

— Слышал.

— Вопросы есть?

Он помолчал, глядя не на меня, а куда-то в стену за моим плечом.

— Да нет, просто… Мы тут бегаем, молчим, делаем что скажут, а сто золотых уходят бабе, которую лично я даже в глаза не видел. — Единственная рука сжалась в кулак на колене. — Мой брат за это дело жизнь положил. Я руку оставил. Кузьмич до сих пор дышать нормально не может, но пока что получаем только «ждите». А где наша награда? Где плата за информацию? Или мне стоит пойти к кому-нибудь ещё?

Степан резко повернулся к нему.

— Язык попридержи, малой…

— Пусть говорит, — я остановил Степана коротким жестом.

Дар рисовал над головой Хрусталёва знакомую картину: пустота схлынула до сорока процентов, а её место заняла мутная, рваная злость. Не на меня, а на всё разом — на мир, в котором старший брат мёртв, рука отрублена, а двадцатилетний калека сидит в чужих банях и смотрит, как деньги, которых хватило бы на несколько месяцев неплохой жизни, уходят незнакомой женщине. Впрочем, злость была лучше пустоты. Злость означала, что внутри ещё кто-то шевелится.

— Хрусталёв. Эти деньги — не подарок семье Рябого. Это вложение, которое многократно вернётся, когда складчина заработает и начнёт приносить настоящие деньги. Твоя доля от Сердца при этом не уменьшится ни на медяк. Одно с другим никак не связано.

Он молчал, но кулак на колене чуть разжался.

— Э, братан, — Сизый вдруг перестал возиться с перьями и уставился на Хрусталёва жёлтыми немигающими глазами. — Ты чё, вообще тупой? Тебе человек объясняет нормально, а ты сидишь, рожу кривишь, как будто тебе кто-то должен. Тебя подобрали, подлечили, крышу дали, а ты ещё и быкуешь в ответ? Где благодарность?

Хрусталёв медленно повернулся в его сторону.

— А ты заткнись, курица. Тебя вообще не спрашивали.

Перья на загривке Сизого встали дыбом.

— Чё ты сказал⁈ Курица⁈ Да я тебя, однорукий…

— Хватит, — сказал я негромко, но таким тоном, от которого Сизый осёкся на полуслове, а Хрусталёв отвернулся обратно к стене. — Сизый, сел и закрыл клюв.

Сизый плюхнулся на корточки, бормоча что-то про «я покажу ему курицу, он у меня сам как петух запоёт».