Книга Восхождение Морна. Том 2, страница 133 – Ярослав Чичерин, Сергей Орлов

Я развёл руками в жесте искреннего недоумения.

— Не знаю, может, лицо у меня такое… располагающее к насилию. Притягивающее неприятности. Вызывающее у окружающих непреодолимое желание проверить, настолько ли я хрупкий, насколько выгляжу.

Директор слушал молча, и только лёгкое подёргивание уголка губ выдавало, что он не совсем равнодушен к моему монологу.

— То есть вы, если я правильно понимаю, — он чуть наклонил голову, — считаете себя жертвой обстоятельств? Невинным агнцем, которого злой мир никак не хочет оставить в покое?

— Я бы сформулировал иначе, — я позволил себе лёгкую улыбку. — Я предпочитаю термин «человек, который отвечает соразмерно». Меня не трогают — и я само очарование. Улыбаюсь прохожим, здороваюсь с незнакомцами, придерживаю двери для дам и стариков, помогаю бабушкам переходить дорогу. Образцовый, можно сказать, гражданин империи.

Я чуть подался вперёд, и мой голос стал на полтона ниже.

— Но если кто-то решает проверить меня на вшивость… то он получает ответ. Быстрый, жесткий и обычно очень болезненный. Такой, после которого у лекарей появляется много работы, а у проверяющего — много времени подумать, стоило ли оно того.

Повисла пауза. Директор смотрел на меня, и в уголках его глаз появились морщинки.

— Знаете, господин Морн, — сказал он наконец, — за сорок лет на этом посту я повидал немало молодых людей, которые были абсолютно уверены, что они самые умные в любой комнате, куда заходят. Которые считали, что их остроумие и быстрые кулаки решат любую проблему.

Он расцепил руки.

— Большинство из них сейчас либо тянут лямку на самых дальних заставах Империи, где даже волки дохнут от тоски, либо удобряют своими телами почву за стенами Академии. Мёртвые земли, господин Морн, не ценят остроумие.

— А остальные? — спросил я.

— Остальные? — он чуть приподнял бровь. — Остальные оказались достаточно умны, чтобы научиться одной простой вещи.

— Какой же?

— Выбирать комнаты, в которых они действительно самые умные. И не заходить в те, где это не так.

Я усмехнулся, и усмешка вышла почти искренней. Старик начинал мне нравиться. По-настоящему нравиться, а не просто вызывать профессиональное уважение.

— Учту, господин директор, и обещаю тщательнее выбирать комнаты.

— Уж постарайтесь, — он кивнул, и тень улыбки мелькнула снова. — А теперь, когда мы закончили с обменом любезностями, перейдём к делу.

Он выдвинул ящик стола, достал бумагу и положил перед собой.

— У вас, насколько мне известно, есть собственная химера в статусе долгового раба.

Его палец постучал по бумаге.

— Голубь по имени… — он заглянул в документ, и я мог бы поставить всё своё оставшееся состояние на то, что имя он знал наизусть ещё до того, как я въехал в ворота, — … Сизый?

— Он предпочитает называть себя «разумной химерой с богатым внутренним миром», — сказал я. — Но да, если упрощать до казённых формулировок, описание верное.

Бестужев не улыбнулся, но что-то в его глазах на секунду потеплело.

— Проблема в том, господин Морн, что химеры на территории Академии запрещены.

Он развернул бумагу ко мне, и я увидел убористый текст, от которого рябило в глазах. Параграфы, пункты, подпункты, примечания к подпунктам. Бюрократия в своём лучшем виде — когда хотят тебя нагнуть, но так, чтобы потом можно было ткнуть пальцем в бумажку и сказать «а вот тут всё написано. Какие претензии?».