Книга Милость королей, страница 203 – Кен Лю

Мата кивнул. Значит, брат этой женщины был среди тех первых Восьми сотен, что пересекли вместе с ним и его дядей море, чтобы присоединиться к Хуно Криме и Дзапе Шигину. Они поверили в него, когда он был никем, когда восстание еще не имело надежды на победу.

— Я ждала дома, но его письма приходили очень редко. Он гордился тем, что вы сделали, но не слишком продвинулся в ваших глазах, хотя я не сомневаюсь, что он сражался так же храбро, как в прежние времена, когда в детстве защищал меня от соседских детей.

Мате показалось, что он должен что-то вспомнить об этом человеке, который наверняка выделялся среди солдат его армии из-за того, что в его жилах текла кровь Хаана, однако в его памяти не всплывало ни лицо, ни звание, ни имя брата этой женщины.

Он настолько сосредоточился на собственной отваге, подвигах и славе, которые мог завоевать для имени Цзинду, что не обращал внимания даже на тех, кто верил ему настолько, что вручил в его руки свою жизнь. Мате стало стыдно, и он отвел взгляд от Миры.

— Я оставалась дома, чтобы ухаживать за нашими родителями, но прошлой зимой Кана забрала обоих. Я жила одна, пока не получила еще одно письмо от Мадо, в котором он написал, что вы наконец вошли в Пан и война закончена. Я собрала вещи и пришла сюда, чтобы его найти.

Но ей так и не удалось увидеть брата – она нашла лишь завернутое в саван тело в общей могиле. Он оказался одним из тех солдат, кто стал жертвой множества ловушек, заготовленных строителями Мавзолея: в него попала стрела из арбалета. Его оплошность позволила остальным пройти дальше и добраться до сокровищ, спрятанных в боковых залах.

— Судьба не ко всем справедлива, – пробормотал Мата Цзинду, вдруг, к своему удивлению, почувствовав невероятную жалость к этой женщине.

Может, все дело в ее акценте, который напомнил ему о прошлом, о собственном доме, а может, причина заключалась в ней самой, такой красивой, несмотря на грязь и слезы на щеках? Или все гораздо проще: подобные чувства могло вызвать смущение – забыл имя верного и надежного солдата, который проявил мужество и рискнул, что позволило другим добраться до сокровищ.

Мата понял, что еще немного – и из его глаз брызнут горячие слезы.

— Женщина, ты останешься со мной. Я позабочусь о тебе, так что ты больше никогда не будешь знать нужды. Твой брат одним из первых последовал за мной, поверив на слово, и я устрою ему достойные похороны.

Мира низко поклонилась и молча последовала за ним в лагерь.

Все то время, что Мата и Мира разговаривали, за ними молча наблюдали нищий и монахиня, стоя чуть в стороне. Никто не обращал на них внимания: в Пане было множество мертвецов, которых требовалось похоронить, и странствующие монахи и монахини пришли в город для исполнения обрядов погребения. Кроме того, солдаты Цзинду многих лишили домов, превратив в нищих.

На монахине было черное одеяние, которое, однако, не позволяло определить, какое положение она занимала в ордене, а лицо под капюшоном казалось лишенным возраста. На стене у нее за спиной сидел большой черный ворон и надменно оглядывал улицу.

— Мне нравится твой новый облик, – обратилась монахиня к нищему, и постороннего поразил бы ее неприятный, какой-то скрипучий голос. – Ты оплакиваешь свою империю?

Несмотря на грязь, покрывавшую все видимые участки кожи нищего – в том числе и лысую голову, – одет он был в безупречно белый плащ. Если бы кто-то, проходя мимо, обратил на них более пристальное внимание, то заметил бы, что на руке нищего, сжимающей посох, только четыре пальца. Отступив на шаг и окинув монахиню взглядом холодных серых глаз, он признал: