Книга Говорящие кости, страница 634 – Кен Лю

Пришли даже странствующие танто-льу-наро. Они не принесли с собой никаких даров, если не считать повествовательных танцев и песен о богах и героях.

Хотя пэкьу Рокири не взимал дани, не требовал изъявлений покорности и не вел завоеваний, люди стекались в Татен-рио-руна, Собрание Жизни, где они складывали свои подарки, образуя холмы, не уступающие величавым строениям конца Пятой эпохи.

Здесь пресная вода снова бежала по ирригационным каналам, заброшенные века назад поля и сады опять зеленели и обрабатывались, а туннели и пещеры в давно покинутых курганах ожили, наполнившись смехом и песнями. Исполинские арукуро токуа наклонялись и распрямлялись, раскачивались, копали и рыли, поддерживая старые курганы и возводя новые. По ночам шаманы собирались на площадках наверху холмов, чтобы наблюдать за звездами и вести записи, отмечая их положение в голосовых картинах.

Здесь перевспоминатели обсуждали и толковали смысл древних историй и слагали новые. Свитки из оболочки гаринафиньих желудков нарезались и склеивались заново, образуя живые хроники дебатов, где были запечатлены все подробности выступлений, предложений и компромиссов. Во время Праздника зимы и в другие священные даты свитки воспроизводились по целым дням, дабы все помнили, что прошлое, настоящее и будущее – это не длинный монолог амбиций и власти, но живой спор множества голосов, передаваемая из поколения в поколение какофония дыхания мысли.

Эпос про Афир и Кикисаво еще не закончен. Пока есть на земле живые существа, будут появляться новые истории о схватках с богами и заключаться договоры с природой. Льуку-агоны будут меняться и сопротивляться переменам, такие же упрямые и такие же легко приспосабливающиеся, как дети.

Степняки стекались в Татен-рио-руна, дабы помолиться о выздоровлении пэкьу-вотана Тэры, женщины, объединившей племена степи пусть и не в единую империю, но в одну общую историю.

Тэра, лежа на боку, слушала доносящиеся издалека молитвы своего народа.

Стояла поздняя осень. Листья лопаточного дерева осыпались с ветвей, обрамлявших вход в шатер. Они устилали землю густым ковром: ярко-красным, багровым, рубиновым, алым. Упавшие листья сгниют и подпитают корни дерева, чтобы следующей весной новые почки были еще зеленее.

Рокири и пэкьу-тааса (его собственные дети и дети брата) ушли, чтобы поблагодарить посланцев племен. Тэре тоже хотелось быть там, с ними, но тело, после десятилетий постепенного увядания, не подчинялось больше ее воле.

Взгляд старой женщины упал на груду костей и глиняных кубиков в углу шатра, с которыми иногда играли ее правнуки. Тэре нравилось наблюдать, как малыши экспериментируют с арукуро сана и со старинными кубиками логограмм ано. Им никогда не узнать эти глиняные кубики так, как знала их она сама: для Тэры это была поэзия, связанная с ностальгией по детству; вместилище мудрости целого народа; машины, определяющие весь механизм работы мысли. Для них же кубики не более чем забавные реликвии, не до конца понятные следы чужой экзотической страны.

«Не стоит огорчаться, все хорошо, – подумала Тэра. – Таков удел всех смертных. Жизнь родителей, какой бы славной и бурной ни была она в лучшие годы, должна померкнуть, раствориться, исчезнуть в памяти их детей. Мне следует записать для потомков некоторые истории Дара».