Книга Говорящие кости, страница 473 – Кен Лю

«Чего бы я только не отдала, чтобы вновь услышать голос своего возлюбленного супруга!» – эти печальные слова Тэры эхом звучали в голове Сами, отказываясь уходить.

Совсем не склонная к мистицизму, ученая видела в навязчивых идеях не знак богов, но своего рода настоятельный призыв со стороны мозга, о деятельности которого людям еще так мало известно. То была задача, требующая решения; фигурально выражаясь, рыба, настойчиво добивающаяся того, чтобы ее взвесили. Будучи одержим той или иной интересной проблемой, ум Сами начинал работать в некоем пространстве грез, даже в те моменты, когда она вроде бы думала совсем о другом.

Прожив десять с лишним лет среди степных народов, Сами научилась ценить силу голоса гораздо выше, чем в Дара, где доминировала письменная речь. Писатель обращается к воображаемой аудитории, отделенный от нее пространством и временем, он в одиночестве формирует и оттачивает логограммы. А вот оратор, в отличие от него, обращается к живым слушателям, собравшимся здесь и сейчас, его сердце бьется в унисон с их сердцами, его дыхание смешивается с их дыханием. Говорящий – это солирующая птица в кружащей, парящей, спускающейся стае, голос магии, преображающий Множество в Одно.

Живое слово многого требует от оратора. У него нет иного выбора, кроме как вкладывать в каждое дыхание всю душу. Говорить означает преодолеть апатию и инерцию толпы, бросить вызов божественной тишине и безмолвию самой вселенной.

Иначе выражаясь, ораторство сродни борьбе, а посему это удел людей воинственного склада.

Долгими холодными вечерами Сатаари исполняла повествовательные танцы. Барабаны, изготовленные из доступных в здешнем краю костей, были маленькими и примитивными. Добытым из подручных материалов краскам не хватало яркости и сочности цветов из настоящего арсенала шаманов. Но Сатаари сознавала, как важно приобщать подвиги новых героев – Соулийян, Нмэджи, Таквала, Адьулек, Радии, Торьо и многих-многих других – к воспоминаниям и голосовым картинам. Каждая легенда начинается с первого танца, не важно, насколько простенького и неказистого; каждое перевспоминание строится на первой памяти, пусть даже отрывочной и неполной.

Наряду с детьми послушать и посмотреть представления Сатаари собирались также и взрослые.

Как-то вечером, когда краска на барабанах вибрировала в такт ударам палочки Сатаари, а младшие шаманы запоминали все ее прыжки и повороты, Сами как завороженная наблюдала за происходящим.

Логограмма ано «письмо», по преданию, брала начало от следа, оставляемого на пруду пролетающим диким гусем. Распространенная метафора гласила, что «письмо – это овеществленная речь».

Звуки суть вибрация, следы во времени и пространстве. Так нельзя ли читать голос так же, как читают письмена?

Сами поделилась этой идеей с Сатаари.

— Раз Адьулек разрешила тебе помогать в таинстве снятия духовного портрета пэьку Таквала, значит Пра-Матерь благословила тебя, – рассудила молодая шаманка. – А стало быть, то, что ты предлагаешь, – это и ее воля тоже.

Вместе они построили уменьшенную копию машины арукуро токуа, используемой для снятия духовного портрета. Правда, в связи с отсутствием качественного исходного материала пришлось пойти на некоторые упрощения: вместо уха гаринафина использовали законсервированное ухо мунтжака; вместо оболочки гаринафиньего желудка – требуху муфлона; вместо костяной иглы из кончика гаринафиньего крыла – рыбью косточку. Но поскольку им предстояло записывать сильные, живые голоса вместо слабого шепота умирающего воина, женщины надеялись, что подобного рода замены не сыграют решающей роли.