Онлайн книга «Относительность предопределенности»
|
Но всё равно… Милые девичьи лица вызывали не ностальгию даже, а горечь. Улыбки адресовались не ему – он выпал из окружения одноклассниц, так и не узнав, какой бывает школьная любовь. И эту пустоту – с восьмого класса до самой армии – не заполнить ничем… Хотя, почему? А любовь Таты? Расправив плечи, Гарин заулыбался. Молодое вино в старые мехи… И заполнятся они, и переполнятся, истинно говорю вам! Он неторопливо, с полузабытой бесшабашностью, вышагивал по широкому тротуару, щурясь на солнце. Девчонки семенили впереди – хихикали, болтали, вертели попами… «Красота-то какая! – ухмыльнулся «Розенбом». – Лепота-а!» Он свернул к неприметной пятиэтажке, сразу оказываясь в густой, прохладной тени – кряжистые осокори разрослись, сплотясь в настоящие дебри. Подъезды – с той стороны, а с этой – лишь одна неприметная дверь в «кандейку», где труженики ЖКХ хранили мётлы, лопаты, ржавые, не крашенные батареи и полбочки окаменевшей известки. Пилить дужку замка, выточенного местным умельцем, не потребовалось – спецключ подошел. С натугой, но провернулся незатейливый механизм. Дверь, обитая облезлой жестью, тоже поддалась не сразу – петли «закисли». На Гарина пахнуло затхлым, застойным воздухом. «Генералить» он не собирался, но хоть пылюку смести – на полке лежала целая вязанка веников из сорго. «Чистота – залог порядка…» Михаил Петрович подмел голый бетонный пол, а ветошью протер верстак, сваренный из уголков и листового металла. В мощных челюстях тисков который месяц подряд торчал не допиленный болт, рядом валялась ножовка со сломанным полотном. Гарин усмехнулся, подумав, что зря он пыль смахнул – быть может, она запечатлела ёмкое выражение, отпущенное неведомым слесарем… Агент «Розенбом» вздрогнул, заслышав голоса. Милое воркование Таты он узнал сразу, и отворил дверь, впуская гостей. «Белоснежка» в модном нынче платье «сафари» и впрямь выглядела студенткой, молоденькой и прехорошенькой. Ее рука как бы невзначай легла на плечо юнца в «целинке», и парниша замер, млея – его щеки румянились, а уши и вовсе пламенели, как два облачка на закате. Михаил Петрович пристально всматривался в его лицо, симпатичное, еще не утратившее детской округлости, и никак не мог признать в Мише Гарине сходства с самим собой. Плоская фотография не передает весь образ, а снять кинофильм о себе в «ранней молодости» мало кому удавалось. — Здравствуйте! – воскликнула Тата, лучась и отыгрывая роль. – А… Тут вот… – голос ее утих. – Нужны духи для женщины за тридцать… Да, Миша? — Д-да, – вытолкнул юнец. – Понимаете, я работал на стройке, и хотел купить духи для мамы, у нее неделю назад был день рождения… Думал, в Москве куплю, но там всё не то, а мне хочется, чтобы у мамы были французские… – вспыхнув еще жарче, он заторопился: – А деньги у меня есть! — Сколько вашей маме? – мягко спросил Гарин. — Тридцать четыре! Исполнилось… — «Клима́»? – неуверенно обронила Тата. Подумав, Гарин кивнул, изображая авторитетного фарцовщика. — Пожалуй, можно и «Клима́»… Но лучше… – порывшись в чемоданчике с инструментами, он откопал плоскую коробочку, запечатанную в целлофан. – «Шанель № 5». Эти изысканней… — О-о-о! – Глаза и рот Иверневой округлились, словно визуализируя гласную. — Сто рублей. Но… – Михаил Петрович отчетливо замялся. – Ладно, пятьдесят! Подарок для мамы – это свято. |