Книга Первенцы, страница 65 – Дарья Чернышова

— Бруно, – вдруг протянула Итка, – я никак не могу понять, почему в Берстони нельзя громко говорить о колдунах. Отчего у нас не так, как в Хаггеде?

Он заохал, предвкушая возможность обсудить волнующий вопрос.

— Милая Итка, – ласково обратился Бруно, подведя коня ближе к Вечернице, – тебя учили отечественной истории?

— Очень давно, – немного смутившись, ответила она. – Бабушка рассказывала мне кое-что на ночь вместо сказок.

— Твоя бабушка? – Бруно поднял брови. – Берта Ольшанская? Воистину, Марко Ройда не заслуживал такой тещи. Что ж, выходит, мне выпала честь продолжить дело твоей прекрасной родственницы. Постараюсь не подвести. – Он прочистил горло. – Лет эдак четыреста назад внеочередной сейм наших благородных господ принял один из немногих здравых законов за всю историю Вольдемаровой книги. Этот сейм постановил, что земледелец более не будет привязан намертво к той земле, которую обрабатывает, и, как следствие, ее владельцу. Проще говоря, именно тогда современные нам батраки стали теми, кем они являются, – наемными работными людьми. Кроме того, благодаря этому закону родители, скажем, Куницы, хотя и не аристократы, имели возможность отдать сына на обучение в академию.

— Свида тоже был из батраков, – вставил Гашек, – и учился в Бронте, но его прогнали.

— В таком случае у них с Куницей больше общего, чем мы думали, – усмехнулся Бруно. – Но вернемся к нашим господам. Тогда, четыре столетия назад, они сорвались с насиженных мест и помчались в столицу не от большого рвения, а от ужаса. Они, избалованные вошедшей в привычку вседозволенностью, испугались вил и факелов, которые выросли под окнами их высоких башен, ощетинились тысячами кольев и жаждали насадить их головы на острия. И этот животный страх сделал свое дело: требования восставших были удовлетворены. Здесь мы, дорогие дети, подходим к вопросу о том, почему развитие предпочтительнее переворота: в первом случае не нужно искать виноватых.

В небе закричал на птичьем языке ягнятник. Танаис с закрытыми глазами напевала себе под нос. Гашеку стало любопытно, что она сейчас видит: может, с высоты полета ягнятника вся их ханза похожа на стайку мышей?

— Когда первая кровавая волна улеглась, – продолжал главарь, – поползли слухи, будто восстание началось на востоке страны – в замке, хозяина которого загрызли собственные гончие. Потом нашлись свидетели, которые клялись, что лидеров повстанцев сопровождали дикие звери, раздиравшие неугодных господ на куски. Так постепенно праведный гнев уставших от произвола людей превратился в спланированную атаку коварных, жадных до власти колдунов. И если ранее наши умения считались даром щедрой Матушки, с тех пор они превратились в клеймо подстрекателя. Со временем конкретику припорошило пеплом чумных костров и других напастей, но общий посыл остался прежним. Тогда всем оказалось удобно считать виновниками «злых колдунов»: и зарвавшимся господам, и излишне жестоким крестьянам, не особенно жаждавшим отвечать за то, что они успели натворить. Повесив несколько сотен человек, все успокоились и стали жить дальше. А мы до сей поры имеем, что имеем – полузаконное существование в тени и забвении.

— Бабушка упоминала о сейме, в который однажды приняли Ройд, – сказала жадно слушавшая его Итка. – Мол, они выскочки, обогатившиеся на военных трофеях, и вообще не настоящие господа, как Ольшанские. Это было тогда? В то самое время, когда случилось восстание?