Книга Первенцы, страница 153 – Дарья Чернышова

Когда Ортрун отправила по следу уже третий поисковый отряд, наступила одна из самых страшных ночей в ее жизни. Мама пришла во сне и сказала: «Не ищи мое тело, им насытились уже дикие звери». Проснувшись, Ортрун обнаружила, что над ней склонились лекари, Ютта и бледный от испуга Модвин. Он впервые тогда увидел кровавые слезы сестры и тоже решил, что она умирает.

Сегодня настала вторая такая ночь. Ортрун чувствовала себя раскаленным металлом, по которому ударили кузнечным молотом. В мамином любимом сборнике затесалось стихотворение о том, что потери делают человека крепче. Ортрун крепкая. Марко всегда хвалил ее за то, как уверенно она держит удар.

Ортрун встала с постели, умыла лицо, вылила подкрашенную кровью воду в ночной горшок. Быстро расчесала гребнем обрезанные по плечи иссиня-черные волосы, оделась по-мужски, как для тренировки, и направилась в комнату Освальда. Ей хотелось на кого-нибудь злиться, а брат всегда мог любезно предоставить повод.

Господин Фретка по обыкновению спал одетый – что за ерунда, тратить время на шнурки и застежки, когда можно сделать лишний глоток вина? Освальда вообще ничто не могло привести в чувства, даже мама перестала справляться с ним в последние годы. Он почти не отреагировал, когда Ортрун сообщила о ее смерти, только буркнул: «Гребаная политика», – и откупорил бочку сильванера. Было слишком больно, чтобы найти в себе силы оплакивать еще и брата – только это, наверное, и остановило Ортрун от его убийства.

Она распахнула ставни в спальне Освальда и гневно спросила:

— Сколько сейчас твоей невесте?

— Тринадцать, – прохрипел он, поворачиваясь на бок. – Еще пара лет свободы.

— Еще пара лет свободы тебя убьет. Или я это сделаю, если не прекратишь таскать девок в замок.

Искренне возмущенный, Освальд даже смог приподняться на локтях.

— Ты ведь не позволяешь ночевать вне дома, так что мне теперь, сделаться евнухом?

— Если б можно было пришить все обратно после свадьбы, стоило бы, наверное, отрезать.

— Ты просто завидуешь, – пробормотал он и снова завалился спать.

Конечно, она завидовала. Ей хотелось любить и чувствовать себя любимой – не просто знать об этом, а ощущать телесно, дарить и получать тепло. Она вспомнила сегодняшний сон: могильный холод одинокого кургана, пронзительный волчий вой. Все прахом, все мечты и чаяния, а на месте их – безмолвная пустота.

В дверях комнаты брата Ортрун столкнулась с взъерошенным управляющим.

— Там какой-то батрак орет, что хочет увидеть господина. Со мной говорить наотрез отказался.

— Господин еще не опохмелился, – вздохнула Ортрун. – Пойдем, узнаем, что ему надо.

Батрака звали Карел, и он, убедившись, что перед ним госпожа, расстелился поклонами и затараторил:

— Мне в городе сказывали, мол, дочка моя с подругами сюда поехала, господина вашего… развлекать… да пропала. Красавица моя, Ганна, единственная доченька…

— Как она выглядит? – перебила Ортрун.

Батрак описал в точности ту плоскогрудую дрянь, что едва не зарезала Освальда прямо в постели – к счастью, навыки, которые привил им Марко, сработали даже в полубессознательном состоянии. Допросить девку не успели, но Ортрун догадывалась, откуда дует этот зловонный ветер. На тот момент госпожа Мергардис как раз должна была добраться до Столицы, а вестей от нее не приходило. Это все напоминало кошмарный сон, и только теперь стало совершенно ясно – страхи ожили и распахнули двери, не дожидаясь, когда их пригласят войти.