Книга Первенцы, страница 115 – Дарья Чернышова

Стало совсем противно: отчего все здесь, даже челядь, говорят с госпожой будто бы свысока? Она прогнала девушек и просидела в одиночестве до самого вечера. Не раздеваясь, легла прямо сверху на заправленную кровать и потерла глаза.

Госпожа каждый день играла в одну и ту же игру, какой развлекают младенцев в колыбели: прятала лицо в ладонях, проговаривала в уме считалочку и открывалась, надеясь, что снова увидит свет. Каждый день проигрывала, каждый день плакала от досады, каждый день прислушивалась, не бьется ли медленнее сердце. «Я умру, – в конце концов уверилась госпожа, – зачахну здесь, как цветок в тени». И зачем Фирюль дал ей пустую надежду? Как поможет его колдовство?

— А вот и я. – Она вдруг ощутила мужское дыхание на лице и едва не влепила пощечину от испуга. – И сразу драться? Разве так надо встречать друзей?

— А ты мне не друг, – бросила госпожа, совладав с участившимся дыханием.

Фирюль в долгу не остался.

— Да ты, госпожа, сама себе тоже не друг.

И, невежливо схватив за руку, он потащил ее в темноту.

Они шли очень долго, часто останавливались, поджидая, наверное, пока отвернется стража. Фирюль клал ладонь на спину госпоже, когда следовало пригнуться, и порой легонько толкал в плечо: значит, вытянуться и застыть. Когда он шепотом предупредил о пороге, она занесла ногу и почувствовала, как взметнулась ткань юбки на холодном ветру. «Мы бежим из усадьбы? – лихорадочно думала госпожа. – Почему так пахнет навозом?»

Конский дух становился крепче, пока она, наконец, не догадалась, что они и в самом деле подошли к конюшне: когда рядом захрапела лошадь, это оказалось нетрудно. Фирюль помог взобраться на коня, и госпожа изо всех сил вцепилась в луку седла.

— Почему вчера не пришел?

— Понадобился господину. Хочешь, расскажу зачем?

— Не хочу. Не рассказывай.

— Ну и не буду, – буркнул Фирюль и сел верхом, со спины прилипнув к госпоже.

Впрочем, к ее радости, поездка не слишком затянулась: немного рыси, и вот Фирюль уже дернул за руку вниз. Стоило захватить со стула шерстяную шаль: кусачие осенние вихри заставляли вздрагивать не только деревья. Госпожа поежилась, как каждый раз перед отходом ко сну. От мыслей о том, что бывало с ней по ночам, даже сердце леденело в груди.

— Тот человек вчера тоже… не пришел. Что с ним стало? – несмело спросила госпожа, снова стоя на ногах. Ответа не последовало, и она не на шутку испугалась. – Эй, ты почему молчишь?

— Прости, никак не привыкну, что ты не видишь моих гримас, – усмехнулся Фирюль. – Ничего смертельного. Ему сюда еще рано.

— «Сюда»?

— Мы среди курганов, – шепнул он госпоже на ухо, как будто мертвые могли услышать.

А потом она – вместе с покойниками – услышала, как врезается в землю лопата.

Ветер злился, рвал юбки, завывал замогильным голосом. Госпожа ничего не делала, ничего не говорила, только вспоминала стихи поэта со странным именем. «Оставь меня, я хочу с рассветом в крови своей утопить печаль», – бесстрастно, не по-настоящему произносила его слова служанка. Госпожа не сомневалась, что автор читал бы эти строки иначе. Какая беда у него приключилась? Она бы поплакала вместе с ним.

В конце концов замолчала лопата. Госпожа почувствовала, как Фирюль становится преградой на пути хлестких потоков воздуха – совсем близко, прямо за спиной. Он положил большие ладони на дрожащие плечи, дал понять, что нужно преклонить колени. Госпожа послушалась, и волнение прошло окончательно – стало наплевать, что случится дальше, как если бы она уже умерла.