Книга Близнецы. Том 1, страница 66 – Дарья Чернышова

— Почти дома, – выдохнул Збинек и дружески похлопал ворчащего коня по шее.

— Угу, – буркнул в ответ Венжега, делая большой глоток из бурдюка. – И опять за старое.

— Что, Вильма? – поинтересовался Бальд.

— Угу.

— Обереги?

— Они, чтоб их, самые. По всему, сука, дому. Ложишься с дороги в кровать и полночи вытряхиваешь сраные кроличьи лапы из всех щелей, – изливал душу хорунжий. – Я говорю-говорю, да все без толку. Уперлась рогом. Дурная баба.

— Да уж, – усмехнулся гетман, – женщине бывает проще уступить.

— А с твоей-то что? – сморщив лоб, спросил Венжега.

Все негласно условились делать вид, будто не подозревали, как часто Гоздава предлагал Ортрун выйти за него замуж и как упорно она ему отказывала. Но Збинек вдруг заговорил о другом:

— Я хотел еще детей, но она сказала, хватит.

— У тебя ж четверо, тебе мало?

— Ну, можно было бы десяток. Чтобы, знаешь, полная хоругвь.

Венжега заклокотал, потом закашлялся и выпил еще воды. Бальд из Нагоски улыбнулся, млея с закрытыми глазами на неласковом свету. Крынчик весело посматривал на старших товарищей, пока не пересекся взглядом с Модвином – тогда хорунжий снова опустил голову и ушел в раздумья.

Подумать есть о чем. И Модвину тоже.

Он целый месяц провел вне дома – прежде не приходилось так надолго его покидать. Теперь Модвин хотел бы хоть что-нибудь почувствовать, приближаясь к родным стенам. Сааргетская башня медленно росла впереди, как голый ствол без ветвей и листьев, и не вызывала ничего, кроме давящего ощущения собственной никчемности.

За прошедший месяц Модвин понял только одно: где бы ты ни был, в какую бы сторону ни отправился, от себя самого никуда не деться. Этот простой и очевидный вывод жестко придавил его своей очевидностью и простотой. Модвин ехал домой, не расправляя плеч и не поднимая головы.

Всадники подобрались достаточно близко к замку, чтобы разглядеть широкую, недавно залитую смесью трещину на каменном зубце башни. Над зубцом этим поблескивала неподвижная фигура стражника.

Гоздава задрал бритый подбородок, сощурился и пророкотал:

— Это кто там наверху дрыхнет? Ну-ка, ребята, разворошим гнездо! Заведи чего-нибудь, Лефгер, – обратился гетман к единственному из хорунжих, который родился и вырос в Сааргете.

— Винодельную? – охотно откликнулся тот.

— Можно и ее. Знаешь «Солнцеву дань»?

На вопрос Гоздавы никто не ответил, и Модвин вдруг понял, что тот обращался к нему.

— Только припев, – соврал он, внутренне стыдясь того, что совершенно не был заинтересован в семейном деле и связанных с ним вещах.

Кое-что о винограде Модвин, конечно, знал – совсем избежать этого никак бы не вышло. Он понимал смысл песни, которую бодро и во весь голос запел Лефгер, хотя никогда не пытался запомнить ее слова. «Солнцевой данью» звали ту часть вин, что покидала стены дубовых бочек через тонкие поры дерева – обычно так пропадала примерно двадцатая доля. Первенец Матушки испокон веков брал свое, не спрашивая разрешения. Существовало поверье, что однажды Солнышко напьется допьяна и не удержит в себе вино, отнятое у людей за все времена, и тогда на землю прольется красный дождь. Хорунжие с новобранцами пели об этом песню, а Модвин думал, что не хотел бы под такой дождь попасть – вонь наверняка должна быть отвратительная.