Книга Тамам Шуд, страница 76 – Евгения Ульяничева

И должна была исчезнуть ночь.

Разгадка, очевидно, была простой.

Такой простой, что Волоха нахмурился, покачал головой, отметая идею.

Но следовало попробовать.

Он приблизился.

Крепко взял коня под уздцы.

— Тпру, — сказал, легко натягивая повод и заглядывая в фиолетовые конские глаза.

Конь взметнулся вдруг, прянул в свечу.

Волоха охнул глухо, не сразу совладал — повис, притянул обратно, смиряя лошадиный скок. Не сразу, но заставил успокоиться.

Князь же не шевелился, точно набитое чучело.

Волоха заглянул ему в лицо.

Искал — ответ.

Князь закрыл глаза.

И рассыпался прахом, вместе с конем.

Замок же содрогнулся от самого основания, от самых корней. Застонал, закачался, а русый пригнулся и нашкодившей кошкой метнулся прочь.

Ступени плясали под ногами. Волоха пролетел коридор, а после поперек грохнулась плита перекрытия, и он, отскочив, побежал в другую сторону.

Свернул в открытый коридор и замер, оглушенный тишиной.

Ничего не раскачивалось, не падало и не разрушалось.

Лишь вдалеке играла смутно знакомая мелодия. Она притягивала, чаровала. Простая, зацикленная — будто кто-то до упора завел музыкальную шкатулку и открыл крышку. Она все шла и шла по кругу, слепая рудничная лошадь, и русый, напряженно вслушиваясь и вглядываясь, вышел к источнику.

Помещение словно копировало однажды виденный театральный зал — малый его вариант. Чудно, как они умудрились воссоздать…

Там, за рядами поломанных кресел, в жарком свете одинокого софита, на авансцене, на вращающейся платформе кружилась кукла балерины. В человеческий рост.

Кукла стояла на одном носочке правой ноги, прогнувшись в пояснице и красиво закинув голову в арке вскинутых рук. Арабеска.

Волоха сделал шаг. Еще, и еще один, а потом — узнал. Понял. Увидел.

Чучело примы ассолюты Театра-на-Камне глянуло на него пластмассовыми шарами и поплыло по кругу, и свет подчеркивал грубые стежки на коже.

Стежки те складывали слова: Тамам Шуд.

Волоха остановился. И сердце остановилось его, и дыхание, и глаза. Мертвая Элон танцевала — для него одного. Как обещала когда-то.

А потом музыка оборвалась. Из-под рампы на Элон просыпался серебристый дождь конфетти.

Из глубины зала мерно, одобрительно аплодировали.

Волоха круто обернулся, дыша ртом от перехватившей горло ярости. Метнулся ослепшими в горе глазами — никого, пыльная темнота, и едва заметная щелка света от приоткрывшейся и вновь закрытой двери.

Волоха сорвался с места. Выскочил в коридор, уловил тающее эхо быстрых шагов. Кинулся, как кошка на мышь, свернул за угол в и лоб в лоб столкнулся с цыганом.

— Волоха, твою мать! — рявкнул тот. — Все огонь! Бежим, вот-вот взлетит к ебеням!

Русый, не слушая, рванул дальше, почти видя ускользающий след убийцы.

Дятел бросился наперерез, всей массой впечатал друга в стену, выбивая пыль и дурь.

— Пусти, — прорычал русый, срываясь на вой, — пусти, пес!

Вместо ответа старпом ухватил капитана за волосы и приложил лбом о стену. Волоха обмяк.

Цыган без натуги вскинул его на плечо, и прыжками понесся к выходу. Взрыв придал ускорение, волна почти на руках вынесла парней в пролом, шваркнула о землю и накрыла обломками.

Волоха пришел в себя. Во рту было солоно, гудела голова. Сверху лежало что-то тяжелое, вроде шкафа.

Волоха шевельнулся и «шкаф» с кряхтением и матюками скатился в сторону, обернувшись верным Дятлом.