Книга Тамам Шуд, страница 177 – Евгения Ульяничева

— Статут, суки! — рявкнул и тут же рассмеялся, ощерился. — Ну?! Статут! Ну, кто на меня?! Кто тут папочка, а?!

Хангары продолжали двигаться, но теперь волна обходила Гаера, точно река — камень-боец. Не сразу понял причину, а, поняв, застыл.

Тамам Шуд.

Стоял будто бы в живом, золотоносном коридоре, сотканном бегущими локуста, смотрел — на него.

Рыжий оскалился. Переть одинцом на вожака Нума — та еще затея, но арматор не умел отступать. Тамам Шуд словно ждал, скрестив на мощной груди руки. Смотрел, как подбирается Гаер.

Останови это,сказал Тамам Шуд.

Гаер споткнулся.

Останови.

— Не я это начал, башка лысая, не мне и заканчивать.

Разве. Лукавишь перед собой. Не ты ли желал, чтобы Лут в хаос погрузился? Не ты ли желал Башню раскачать, ножки ей подшибить? Я помогу. Сделаю, чтобы не Башня тебе хозяйкой была, но ты ей — Хозяином.

— Врешь, собака. Такое тебе не провернуть.

Ложь мне не ведома. Отступись, отведи армию, оставь Хом — и в Башню вернешься владетелем. Вижу, как глубоко корни ее в тебе. Все поменять можно.

— Можно. Только Лут тебе отдать…

Мне отдать.

Арматор увидел, представил — свободу. Чего крутить, может, и семью завести, и дом какой, и мелочь там всякую… Задохся. Не биться в крови, как лягухе в молоке. На берег выйти. Сесть и отдохнуть. Не ненависть познать, но любовь.

Гаер вздохнул глубоко, ровняя дыхание. Мотнул головой, отбрасывая грезы. Сцепил зубы, напряг ноздри, утвердился в стойке. Крепче ухватил Двухвостку.

— Отсоси, засранец.

* * *

Утишил его Лин. Выдернул из изменения, вернул в себя.

На Хоме Зыби двое мужиков держали, а тут один мальчик справился.

Пусть и Первый.

Видимо, и Озарение подсобило.

Михаил, как прочухался, более всего напугался, что в горячке и Лину перепало. Но нет, обошлось. И бледный РамРай, и Первый — живы были.

Про прочих не сказать.

РамРай казался здорово напуганным, а у Лина правая рука висела жгутом и выгядела так, словно он выдернул ее из пасти молотилки. Но даже так — сумел прижать Михаила к земле, и держал, и по имени звал, пока бушевало световой шторм.

Дышать стало легче — и не промытый воздух тому был причиной. Хангары уходили, отступали, забирая мертвых и раненных. Кажется, этот раунд они у противника вырвали.

— Тебе… к лекарю надо, — сказал Плотников, пытаясь скрыть растерянность.

Кругом лежали тела, и Михаил не мог сказать, не мог знать, кто их поверг — лила, иной противник… или он сам.

Позже.

Первым делом Лина к лекарю оттянул.

— Я не знал, что они могут смыкаться, — сказал Михаил, рассматривая оружие.

Актисы словно спаялись хвостами рукоятей. Иванов крутил оружие, гадая, как разъять обратно.

— Я слышал о таком, — вздохнул Лин. — Только… доступно на другой ступени.

Он был бледен, чело будто охватывала повязка шитая прозрачным бисером. Смотрел, что лекарь творил с его рукой. Сам Плотников не мог заставить себя глянуть — стыдная слабость.

Скобы лекарь сразу отмел, взял корзину, в которой, как змеиное племя, слабо шевелились, сплетались кублом, белые нитяные корешки.

Михаил старался развлечь, отвлечь разговором. Лин часто сглатывал, губы у него были совсем белыми и сухими. Сказал:

— Это, выходит… ступень. Была. Получается, я все-таки прошел лесху. Я…

Влажно, протяжно хрустнуло. Лин длинно выдохнул, глаза закатились. Медленно откинул голову и начал валиться — спиной назад. Плотников вдруг вспомнил досужие разговоры: Первые мол, так механично устроены, что не могут отключиться.