Книга Тамам Шуд, страница 147 – Евгения Ульяничева

Ледокол ответил ровно:

— Ты не первый, кто говорит мне это. Но ты последний, от кого я подобное желал бы слышать, — отвлекся, сбрасывая стружку в огонь.

С деревом он всегда любил возиться. Говорил — теплое, живое. Руки-де отдыхают. Ум, глаза, сердце веселит. Дятел еще смеялся: мол, Ледоколу нашему баба-бревно в постели не наказание, а мечтание.

Русый коротко выдохнул. Он сам влез в эту разборку, потому что сердце загарпунили.

Опустился рядом, прямо на землю, подобрал привычно ноги.

— Что режешь хоть?

— Вещицу одну, — Ледокол раскрыл ладонь, показал Волохе поделку.

Мягкая древесина медово поблескивала в костряном отсвете. Гладкий шарик, мордочка с ушами, прижатый хвост, кот или заяц, промесный зверь.

— Игрушка?

— Скорее, плацебо, — Михаил улыбнулся вдруг, — Лин, когда волнуется, костяшки на руках грызет. Кожа стесана, ранки воспаленные. Хочу сделать ему парочку таких зверей, чтобы было чем руки занять, если тревожно.

— Затейно, — признал русый.

Задумался, чуть щуря глаза от пыли. Он знал за Лином эту привычку — еще с Башни — но ему и в голову не приходило, что мальчишку нужно от нее избавить.

Помолчал еще и сказал вполне искренне.

— Я рад, что ты здесь, Миша.

Плотников глянул, задержав руки.

— И я рад быть здесь, Волоха.

* * *

Как бы ни бранились между собой, как бы ни собачились, а враг был — общий. Один для всех.

После, решил каждый для себя. После между собой будем разбираться, кто прав и кто виноват. Сперва чужака от порога общинного дома прогнать.

Разведка донесла: армия человеческая к Нуму примкнула. Будет выводить, сказал Таволга, кусая ус. Срок, отпущенный Тамам Шудом на раздумье, весь вышел.

Судили-рядили в шатре, где места уже едва всем хватало. Говорили Гаер и Солтон, говорил Волоха, за ним — Таволга и Рин. Смотрели на живую карту. Смотрели на Ланиуса, на Второго и Третьего.

Разошлись подле рассвета: ждать, готовиться.

От лагеря-стромы коренного отросли, обособились клычия, заполнились новыми, пришлыми. Росла Пасть, скалилась острыми зубами. Много Хомов встало под руку Башни, но много и в стороне осталось. А случились и те, кто под Нума лег.

Всех запомню, сказал арматор. Всем железа хватит, про всех огонь запасен.

Михаил глаз не сомкнул, лежал, таращился в свод палатки. Слушал шорохи да ночное дыхание Лина. Первый дремал, пристроив в голове от кошмаров страж. Плотников уснуть так и не сумел.

Мысли в голове теснились, замешивались крутым тестом — голове от них делалась тяжело. И рад бы Плотников не думать, да не мог.

Эфор, Мастер, сказала тогда Отбраковкам: «Те, кто пойдут с нами, погибнут. Те, кто останутся — спасутся, но с Хома Полыни не выйдут. Решайте».

У Плотникова сердце щемило от такого выбора. Дети, думал он, они же дети, ничего не видевшие, кроме битв и холода. Отчего так несправедливо, Лут? Лут же только посмеивался.

Пришли же они на истинной корабелле именем Серебрянка. Открылось, что и Лин, и Нил были с ней хорошо знакомы. Но если Оловянный неподдельно рад был встрече, то Нил на слова приветствия оказался неожиданно скуп.

Что между ними случилось, никто не сказал.

* * *

Серебрянке по-девчоночьи очуметь от радости мешала транспортная форма. Перекидываться ей запретил строгий Иванов с зелеными глазами; почти сразу припас к прайду.