Книга Сирингарий, страница 90 – Евгения Ульяничева

Марга, взвизгнув, ударила ножом раз, другой: била, куда придется. Скрежетало глухо.

Жара звериного от лыка вовсе не было. И рвал он не как остальные звери рвут: из пасти язык вывалил, язык что лист горячий ножевой, да чиркнул Маргу по груди. Быстро втянул, опять вывалил. Марга, закричав, схватила этот язык, удержала, и нож в самый глаз лыку вбила.

Ногой отпихнула от себя.

Лык закружился, руками замахал, приседая.

Марга на четверки встала. Ныла грудь, холодела: пахло кровью.

Лык кружиться перестал, вытянулся: не успела бы Марга отмахнуться, но всплеснуло в темноте чудной птицей-огневицей, повалился лык, кафтаном парчовым спутанный. Калина же ему на спину прыгнул, ухватил руками голову и так оторвал.

Затих лубяной волк.

— Ты как, девушка? Храбра же ты биться-бороться, кошка лесная!

Марга его руку оттолкнула.

Худо было: слабость да шатость. Знала, что перевязки и травы не выручат, а выправиться только одно поможет. Застонала — не от боли, от отчаяния. Перед незнаемым человеком открываться, себя обнаруживать!

Были среди ее родичей и такие, кто сам-один, без послуги, мог березе кровь отворить. Марга тут не вышла: хоботок у ней слабый был, хилый, приходилось сперва ножом, а потом уже...

Торбочку свою нашарила. Вспомнила, что подсек так в лыке и остался.

— Подсоби кровь березе пустить, — прохрипела.

Калина растерянно глядел, как Марга к башке лыковой бредет. Догада, смекнул: помог нож из глаза лубяного волка вытянуть.

Ножом тем и взрезал березу, на которую Марга показала.

Марга открыла рот, прижала к коже белой язык розовый, выпуская из мяса хоботок. Длинный, тонкий: развернулся, впал в рану березовую. Вздрогнула Марга плечам, зачуяв, как пошла в нее тугая березова кровь.

Не скоро отвалилась; а только стянулись лыковы отметины, не шумело больше в голове, не пробивало ознобом.

Села, к стволу привалившись. Калина смотрел, поигрывал в пальцах подсеком. Ловко играл: так и порхал нож веселой летней бабочкой.

Лицо его чистое думой подернулось.

Марга отвела глаза, рот вытерла. Язык саднило, но так всегда было после.

— Не проста ты, девушка. Сама ходишь, сама бродишь; лыка бьешь, кровь березовую пьешь...А скажи, не видала ли ты здесь сущи черной, тучи громадной, как если бы гриб березовый по небу сам ходил?

Задохнулась Марга. Глотнула тяжело. Что говорить, коли и так ровно насквозь видел.

Калина вдруг взмахнул рукой с подсеком, подступил:

— Говори, дуреха! Говори!

Марга зажмурилась, отвернулась, втягивая голову в плечи. Мстилось: вот, ударит. Но Калина не ударил.

Остановился.

И тогда Марга сказала:

— Чага.

Так было. Березыня-матушка, Сто Мах-батюшка. А Чага, зверь лютый, зверь вышний, зверь хыщный, находил всегда сверху, валился, черной тучей садился, опутывал березки-кормилицы...Тянула Чага чрез них все, что Сто Маху пожертвовали, чем напитали чрез утиное горлышко, тянула, пока все ниц лежали.

И Марга так лежала: головой в мягкие листья, прижималась лицом к сырой земле, чуяла, как дрожит она, Березыня-матушка, точно телок...

Рассмотреть Чагу толком не случалось: была она ровно вата березовая, мятая, черным клубом...

— И часто она к вам наведывается?

— Раз в пять лет, — Марга вытерла рот, глаза. — Сперва будто бы клочочки шерстяные по небу тянутся, потом во едину кудель сбиваются. В Чагу.