Книга Сиаль, страница 11 – Евгения Ульяничева

— Втянул я тебя, – пробормотал Выпь Серебрянке, невольно замедляя шаг на подходе к роще.

— Это ничего, не страшно, – неожиданно отозвалась она. – И можешь меня уже отпустить. Я теперь умею ходить.

Выпь, помолчав, исполнил просьбу. Серебрянка и впрямь твердо встала на ноги, сделала пару шагов. Довольно кивнула.

Выпь смотрел на странное свое приобретение, приобретение глядело в ответ. Улыбнулось, и Выпь рассмотрел, что пластинки ротовые треснули, расщепились на мелкие частые зубки.

— Давай так, – вздохнула Серебрянка, – тебе же едино, куда идти, лишь бы подальше, да? Я предлагаю к… Черному Городцу двигаться. Так, кажется? Ты же… отшельник? Там тебя кто искать будет?

— Городец. – Выпь оглянулся на покинутый стан, с досадой сжал кулаки.

Ну, староста, удружил бахвальством…

Прикинул путь – неблизкий, надо сказать. Но куда ему податься с клеймом пастуха, не удержавшего гул? Погубившего двух (или трех?) человек. Ибо по совести не на овдо же вину сваливать.

— Пусть Городец.

Серебрянка вгляделась в рощу и смущенно прижалась к ноге Выпь.

— Я тебе мешать не буду, но за руку подержусь, можно?

Выпь крепче сжал холодную ладонь. Доверчивая робость спутницы странным образом вселяла уверенность.

Самантовая роща дремала. Ее силой, ее праздником были зеленая и белая, красной она теряла в весе и почти не проявляла интереса к случайным проходникам. Благо последних мало было, люди и особые держались подальше от рощи.

— Здесь можно разговаривать? – спросила Серебрянка, оглядываясь.

— Можно. Только осторожно.

— Что это вообще за место такое?

— Самантовая роща, – стараясь говорить как можно тише, ответил Выпь.

— То есть роща Саманты?

— Она не чья-то. Она сама своя. Сама по себе.

— Она живая?

— Да.

Серебрянка зябко повела плечами.

— А почему ты шепчешь? У тебя горло болит?

Выпь моргнул, замялся.

— Да.

— Врешь! – Она расстроенно нахмурилась, будто его ложь или правда имели для нее огромное значение.

Выпь ничего не сказал на это.

Самантовая роща являла собой кружевной узор хитрой, странной красоты – словно некто расшил спекшуюся черную землю белыми костяными нитями, да стежки – в человеческий рост – не потрудился затянуть. Стежки эти Выпь напоминали позвонки – как есть дуга с отростками.

Пробираться лабиринтом следовало медленно и с величайшим бережением. И упаси Полог задеть хоть одну дугу!

Сказывали, что прежде было здесь одно великое хоронилище неких особых, куда сбивались твари помирать. Плоть сгнивала, а кости после жили, в одну сеть сращивались, соки земляные сосали или, случалось, живых прихватывали.

Выпь снял сумку, первым скользнул под костяным стежком, стараясь не коснуться даже краешком одежды. Распрямился осторожно, окинул взглядом предстоящий путь – в простых дугах да причудливых фигурах, светящихся неясным белым.

— Это было бы даже красиво, если бы не было так страшно, – на удивление точно озвучила его мысли Серебрянка и прибавила загадочное: – Биолюминесценция…

Они шли еще, а потом до обострившегося слуха Выпь долетел далекий, высокий голос тахи. Пастух обернулся. Неужели погоня столь отчаянна, что люди осмелились бросить скакунов через рощу?

— Это за нами?

— Это за мной. Нужно быстрее.

Странная девочка наверняка устала выдерживать ходку, заданную Выпь, но прибавила шагу. Она совершенно точно не была человеком – какой человеческий детеныш, босой и наверняка голодный, удержался бы от слезных жалоб и капризных криков?